Пациент скорее жив

Градова Ирина

Андрей считал: именно в этой женщине кроется разгадка того, что происходит в Светлогорке. Если бы она пришла в себя и смогла рассказать о том, что знает, фрагменты головоломки встали бы на свои места. А если она и правда не очнется? Агния все еще там, в больнице, что беспокоило Андрея больше всего. Ей давно следовало уйти и вернуться домой, но она ни за что не хотела сдаваться, пока не выяснит главного. Андрею стало известно, что Агния – вот несносная женщина – ходила в клуб вместе с Викой (конечно, девушка проболталась). Он, разумеется, не станет звонить

Агнии и выговаривать ей за подобные выкрутасы, хотя именно так и следовало сделать. Вика же получила по полной – за них обеих. Какое отношение бармен из «Сфинкса» имеет к происходящему в Светлогорке?

Андрей провел рукой по лицу и откинулся на спинку стула. Благослови бог реанимационную сестричку: она принесла ему подушку под шею, какие выдают в самолетах, заметив, что посетитель растирает шейные позвонки. После проведенных пяти челюстно-лицевых операций доктор Лицкявичус чувствовал себя сейчас вымотанным донельзя. По-хорошему, сейчас ему надо идти домой, ведь все равно в ближайшие несколько часов ничего не изменится.

Так зачем же он все-таки здесь?

Снова неслышно приблизилась сестра. Ей было, наверное, чуть за сорок, и женщина знала его в лицо – посещала какие-то семинары, где он читал лекции.

– Кофе, Андрей Эдуардович? – тихо спросила работница больницы, склоняясь к нему. – У нас очень хороший.

Он заметил, что эта женщина – кажется, ее зовут Юлей – относится к лежащим здесь пациентам так, словно они могут ее услышать. Это означало, что она говорит лишь то, что им «слышать» разрешается, а для всего остального понижает голос практически до шепота. А может, больные и в самом деле могут все слышать? Состояние комы по-прежнему изучено чрезвычайно поверхностно, и никто не знает, что на самом деле испытывает человек, в нее погруженный.

– Да, спасибо, – согласился Андрей, поднимаясь.

– Пройдемте в комнату отдыха, пожалуйста.

Выходя из палаты в сопровождении Юли, Андрей заметил на узкой деревянной скамейке немолодую женщину. Он вспомнил, что уже пару раз видел ее здесь – в свои прошлые приходы сюда. Посетительница все время располагалась в одном и том же месте. Реанимация находилась в подвальном помещении и не была рассчитана на то, что родственники пациентов будут проводить здесь много времени, поэтому в длинном полутемном коридоре стояло всего две скамейки – по одной в противоположных концах. Женщина всегда сидела как раз напротив двери в реанимацию, а не рядом, словно для того, чтобы лучше видеть всех, кто входит и выходит.

– Юля, погодите! – сказал Андрей, притормаживая.

Медсестра остановилась и вопросительно взглянула на него:

– Да, Андрей Эдуардович?

– Та женщина на скамейке – она родственница кого-то из пациентов? Я вижу ее здесь не впервые.

– Ах, эта… Нет, не родственница, но приходит к Орбах. Каждый день здесь сидит. Даже деньги приносила на медикаменты, которых на складе нет, а они ведь дорогущие!

– Думаю, мне надо с ней поговорить, – пробормотал Андрей. – Не ждите меня.

– Я принесу кофе сюда? –

предложила Юля.

– Две чашки, если можно, – кивнул Лицкявичус и двинулся в сторону незнакомки.

Подходя, Андрей заметил, что ей, должно быть, под шестьдесят. Полная, несуразная фигура с большой бесформенной грудью и толстыми икрами-столбиками. Тем не менее одежда не лишена некоторого кокетства: красивые туфли-лодочки, тонкие колготки, несмотря на жару, черное платье с большим бордовым цветком на лацкане ворота. На носу – толстые очки в роговой оправе, отнюдь не льстившие ей, расширявшие и без того круглое, полное лицо.

При его приближении женщина подняла голову от книги, которую читала.

– Простите, – сказала она извиняющимся тоном, – но мне сказали, что здесь можно сидеть. Я ведь никому не мешаю?

Очевидно, белый халат Андрея ввел ее в заблуждение, и она подумала, что доктор пришел прогнать ее.

– Все в порядке, вы нисколько не мешаете, – заверил ее Лицкявичус. – Не против, если я присяду?

Заинтригованная женщина подвинулась и поставила сумочку, до того лежавшую на скамейке, к себе на колени.

– Меня зовут Андрей Эдуардович Лицкявичус, – представился Андрей. – Я возглавляю Отдел медицинских расследований.

– Расследований? – растерянно переспросила женщина. – Ой, простите, я – Римма Анатольевна Гасюк, – покраснела она, и Андрей отметил, что способность краснеть удивительно редка для человека старше двадцати лет. – Вы сказали, что занимаетесь расследованием? Но разве с Александрой Глебовной произошел не несчастный случай? Она же под машину попала…

– Мы еще ни в чем не уверены, – прервал женщину Андрей. – Мне необходимо знать, кем вы приходитесь Орбах.

– Да никем, собственно, – снова покраснела Гасюк, опуская глаза и теребя сумочку. – Я – ее поклонница, наверное, самая старая из всех и, возможно, теперь уже единственная.

– Вы знакомы лично?

– Разумеется! Сначала я просто ходила на все спектакли Александры Глебовны, носила ей цветы. Потом, по прошествии нескольких лет, она впервые пригласила меня в свою гримерную, и мы стали общаться время от времени. Иногда я прибиралась у нее, – особенно в последнее время. Она часто болела, а родни никакой, вот я и приходила – готовила, пыль вытирала. Ей очень мои пироги нравились… Конечно, у такой звезды, как она, и у меня не могло быть много общего, но она всегда по-доброму ко мне относилась.

«Да уж, по-доброму, – подумал Андрей. – Батрачила ты на нее, милая, как папа Карло, а она наверняка принимала это как должное!»

Он слегка тряхнул головой. Что-то его занесло куда-то не туда: почему он решил, что у Орбах имелись одни только корыстные мотивы в отношении поклонницы? Может, актриса чувствовала себя одинокой и покинутой, а тут все-таки живая душа, давно знакомая, с которой и поговорить можно, и за помощью к которой обратиться не зазорно – та только рада будет…

– Значит, только вы двое у нее и остались, – проговорил Андрей. – Печально, нечего сказать!