Пациент доктора Паарелбакка
Шрифт:
Гайе ван Заалм поднял склоненную над чашкой кофе голову и вперил в меня испытующий взгляд.
— Вы бросаете дома двух сыновей, которых любите, жену, которая вам явно небезразлична, и преисполнены оптимизма! Как же так?! — задаю я себе вопрос и, откровенно говоря, не нахожу ответа…
«Ага, значит, проверка продолжается…»
Я пожал плечами:
— Не удивляйтесь, господин ван Заалм. Я твердо решил уехать. И осуществить свое намерение готов был любой ценой, даже ценой семьи.
Допив кофе, я продолжал:
— Скажите, если мне понадобится
Я делал вид, что чешского эмигранта уже совершенно не интересует судьба его семьи, и единственное, о чем он готов говорить, — это работа в фирме, короче говоря, подтверждал свою легенду, как говорится, на высоком профессиональном уровне.
Красивый деревянный шкаф в конторе ван Заалма на шестом этаже стеклобетонного дворца с видом на рейд, по которому сновали лоцманские буксирные суда, был холодильником марки «Баукнехт». Гайе ван Заалм открыл его дверцу, смешал в двух стаканах джин с тоником.
— За удачные сделки! За доброе сотрудничество! — провозгласил он.
— С удовольствием! — поднял я свой стакан.
Гайе ван Заалм попытался изобразить доверительную улыбку.
— Скоро я снова поеду в Прагу. Не хотите ли вы что-нибудь переслать со мной?
Проверка продолжалась. Я рассказал, что доктор Рик из Нью-Джерси уже передал немного денег моей супруге. (То, что будет докладывать Гайе ван Заалм своему начальству, должно полностью совпадать с тем, что оно уже знает…)
— Благодарю! — ответил я. — Если можно, гульденов двести моим сыновьям… Правда, лучше переслать там по почте. Дело в том, что моя супруга едва не выставила доктора Рика из дома.
Я выложил на стол двести голландских гульденов.
— Дать вам расписку? — спросил ван Заалм.
— Привезите лучше почтовую квитанцию из Праги, — небрежно предложил я и допустил ошибку.
Гайе ван Заалм сразу же за нее ухватился.
— Я могу послать эти деньги из любого почтового отделения, или вы предпочитаете какое-либо определенное?
Да, я дал маху… Ох, какого маху…
— Прежде всего я хотел бы просить вас обменять эти деньги законным порядком в Чехословацком банке, а не тайком у валютчиков. Для безопасности. Вашей, разумеется. Из какого же почтового отделения вы пошлете деньги, мне совершенно безразлично.
Он улыбнулся кривым безгубым ртом.
— Дело в том, что мне довелось однажды пересылать письмо одного вашего соотечественника, который решил вернуться на родину. Письмо к его матери. И он хотел, чтобы я отослал его с почты, находящейся поблизости от дома матери.
Угу… Я это знаю давно. Видно, парни из ЦРУ начинают вести довольно открытую игру. Курс, взятый Гайе в нашей беседе и как-то незаметно выводящий к Бобину, свидетельствовал, что меня стремятся заманить в западню.
Я пожал плечами:
— Этот мой соотечественник, должно быть, просто псих. Во-первых, потому, что хотел, чтобы его письмо отправили с определенной почты, а главное потому, что хочет вернуться.
Ван Заалм выдохнул воздух одновременно
— Вы говорите — псих. Да, этот ваш соотечественник действительно находится в доме умалишенных. Или в неврологическом санатории, если выражаться деликатнее.
— Все зависит от человека. У нас некоторые думают, что тут, на Западе, их ждут «мерседесы», виллы и Брижит Бардо. А не обретя этого и столкнувшись с трудностями, такие и кончают обычно в сумасшедшем доме.
— Вот тут вы ошибаетесь. Этот человек достиг здесь успеха. Фантастического. Мартин Шульц мог позволить себе иметь два автомобиля и виллу у моря, хотя и в рассрочку, но все-таки виллу. Брижит Бардо он, правда, не имеет, но у него и законная супруга такая красотка, что… — Ван Заалм причмокнул.
Беседа наша приобретала характер, подсказывавший, что вариант А операции, о котором я в зашифрованном виде сообщил Центру, совершенно неожиданно начинается уже сейчас, 10 сентября в 11 часов 32 минуты по за-Ьадноевропейскому времени. Теперь все зависит от того, как Центр на это отреагирует.
— Так, стало быть, он и в самом деле находится в сумасшедшем доме, этот… как его зовут?
— Мартин Шульц! — четко повторил имя Гайе ван Заалм.
— Нет, нет… — завертел я головой, — это невозможно…
— Что?
— Это было бы невероятным стечением обстоятельств. Дело в том, что я учился в школе вместе с одним Мартином Шульцем. С первого класса и до выпускных экзаменов. Но потом потерял его из виду. Я поступил на юридический факультет, а он — на химический. Только тот Мартин Шульц, мой соученик, был не таким человеком, о котором можно бы сказать, что он кончит свои дни эмигрантом в доме для умалишенных.
Глаза ван Заалма сверкнули и вперились в меня. Потом он принужденно рассмеялся и сказал:
— Между прочим, этот Шульц по случайному совпадению обстоятельств тоже химик. И не какой-нибудь буйный психопат, а просто депрессивный тип. Короче говоря…
Ван Заалм охарактеризовал довольно подробно душевное состояние Бобина. В сущности, почти точно так, как определил его на расстоянии двух тысяч километров доцент Отто Выгналек.
— Думаю, это ностальгия — затосковал, видимо, по родному дому, желая во что бы то ни стало вернуться на родину, но не зная, как это сделать, довел себя до тяжелого стрессового состояния, это стало мешать ему в работе, и его поместили в санаторий, в один из лучших, кстати, санаториев — «Больницу милосердных братьев». Вы не хотели бы навестить своего друга детства и юности?
Это был коварный вопрос.
Увильнуть от ответа на него я не мог.
— Не знаю, — сказал я. — По всей вероятности, я предпочту все-таки не встречаться. Ведь мы не виделись с нйм так давно. А встретить вместо бывшего друга юности развалину — это не так уж приятно. Да и нахожусь я здесь не как частное лицо, а в качестве торгового представителя своей фирмы. У меня просто не окажется для этого времени.
Я взглянул на часы. Время встречи с доктором Миланом Ректорисом приближалось.