Пациент доктора Паарелбакка
Шрифт:
Я слушал с поникшей головой, а Барри продолжал:
— …она отйазалась. В конце концов он все же заставил взять немного. Что-то около пятисот чехословацких крон, и она написала тебе пару строк. Вот и все…
Я глубоко вздохнул и посмотрел на Барри Рейнолдса. Потом взял конверт, который он мне протянул, и вскрыл его. Читая лежавшую в нем записку, я переводил ее вслух Барри:
«Ярослав, ты совершил худшее из того, что вообще мог совершить. Я не хочу даже слышать о тебе и надеюсь, что больше никогда тебя ае увижу. Если у тебя возникнет вдруг желание послать нам какие-нибудь
Бывшая твоя Мария».
Ага, значит, все мои глубокомысленные рассуждения были излишни. Рик в Праге был, и Марии удалось мастерски это описать, не вызвав подозрений. Более того, изучая это письмо, парни из ЦРУ придут к единственному выводу, к которому и должны прийти: пишет женщина, оставленная мужем в том возрасте, когда ей, да еще с двумя подрастающими детьми, трудно будет найти себе нового спутника жизни. Замечание относительно доктора Рика вполне выдержано в этом духе.
Я разорвал письмо пополам. И учинил это, исходя, так сказать, из чувства «солидарности», дабы не доставлять потом своим «коллегам» лишних хлопот со склеиванием.
— Вот видишь, Барри, — вздохнув, сказал я, — чем могут закончиться пятнадцать лет супружества.
Скомкав разорванное письмо, я бросил его в пластмассовую мусорную корзину. Затем опрокинул в себя лошадиную дозу виски. Барри сразу же снова наполнил мой стакан, и я уставил в него свой бездумно застывший взор.
— Да ты не огорчайся, Джерри! В твоем возрасте и с твоим положением найти подругу несложно, — махнув рукой, утешил меня Барри. — А то и вообще следуй моему примеру… На мою шею никому не удастся напялить супружеский хомут!
Не в том дело, Барри. Я рассчитывал, что буду жить здесь со своей семьей, и главное — с моими мальчиками. Мне хотелось, чтобы они хоть чуточку повидали свет. И вот теперь с этим покончено.
Между прочим, все эти психологические петли и уловки мне порядочно осточертели. Я был сыт ими по горло, но игра, начатая мной, имела свои правила и должна была развиваться в полном соответствии с ними.
— Понимаю! — сказал Барри Рейнолдс. — Должно быть, тебе чертовски тошно, хотя, как старый, закоренелый холостяк, я вообще-то не в состоянии представить себе, как может быть это тошно. И все же я дам тебе один старый, банальный, но добрый совет, Джерри: принимайся за работу. И все забудется.
Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. «Дружище, — говорил я себе, — похоже, они не только клюнули на твою наживку, но слопали и всю катушку вместе со спиннингом». Реакция Барри Рейнолдса была настолько искренней, настолько выражала простое человеческое участие, что вряд ли могла быть напускной.
Потом я резко встрепенулся, как это бывает с человеком, на минуту впавшим в забытье и вдруг внезапно очнувшимся.
— Слушай, Барри… Ты, кажется, говорил, будто доктор Рик дал там… то есть… — н запинался, якобы с трудом подбирая слова, — ну, вроде бы какие-то деньги Марии?
— Да, какую-то мелочь. Забудь об этом.
Я ухватился за то, что это действительно мелочь. Психологически это был для меня
— Бона пакта — бони амици, Барри! — заметил я. — Только хорошо улаженные счеты-расчеты делают нас добрыми приятелями.
— Все в порядке, Джерри. Оставь мне для Рика двести франков, и с этим покончено.
Я кивнул в знак согласия, выложил на стол банкноты, а Барри Рейнолдс черкнул расписку.
«Протащить бы еще одну идейку», пришло мне вдруг в голову.
— Барри, а нельзя устроить, чтобы я все же мог время от времени посылать моим мальчикам какую-то толику денег? ’
Это было вполне логично и гуманно: забота отца о покинутых сыновьях.
— Ну конечно же, Джерри. Рлк будет часто ездить в Чехословакию. У него там действительно установились отличные торговые связи. И он определенно сможет передавать деньги.
— Это было бы здорово! Спасибо! — воскликнул я.
Он кивнул и заявил, что пора приниматься за дела.
За неполный час он разъяснил мне детали задач, стоявших передо мной в Голландии. Затем он набросал всю систему морской транспортировки и разгрузочных баз, увязав ее с последующей доставкой лекарств фирмы «Шердко» автомобильным, железнодорожным, а в особых случаях и воздушным транспортом.
— Через три дня ты должен отсюда умотать, — решительно сказал он в заключение. — Все эти дела достаточно срочны.
К вечеру небо заволокло тучами. Они опускались все ниже и ниже. Заслонив собой гору Пилатус и альпийский массив за нею, они словно стерли их с горизонта. Я перешел через крытый мост, именуемый Каппельбрюкке, и поднялся в район Солнечного холма, где живут богачи. В садах здесь растут рододендроны и самшит. Я остановился перед небольшой старинной трехэтажной виллой, у входа в которую стоял гипсовый гном с трубкой в руке.
Было необыкновенно тихо. Лишь издали доносился приглушенный шум города.
Я завернул за угол и оказался на узкой улочке, переходившей в лесную дорогу. Тут я опять остановился и прислушался. Взглянул па часы.
До назначенного времени оставалось двадцать семь минут. Сейчас особенно важно не притащить за собой «хвост». Я стоял, вдыхая прелый запах старого леса. Я внимательно осмотрелся. Кажется, все чисто.
Я снова взглянул на часы, а затем быстро сбежал по крутым улочкам вниз. Было уже темно. Автомашина стояла точно там, где ж должна была стоять: на улице с поэтичным названием Таубенгаусштрассе, что означает Улица голубятен. Правда, вместо голубятен тут во множестве ютились небольшие мастерские.
Машина была серебристо-синим «рено-5». Я посмотрел на номер: государственный номерной знак кантона Вадт. За рулем никого не было, но стекло у сиденья водителя было слегка приспущено, Я медленно прошел мимо машины и сунул в щель сложенный вдвое листок тонкой бумаги, испещренный цифрами пятизначного кода. Затем дошел до угла улицы. Здесь, как и надлежало, постоял точно шесть минут, а когда вернулся тем же путем обратно, синий «рено» уже исчез. Я с шумом выдохнул. В нужное время и в определенном месте цифры переведут в буквы. Затем их соединят в слова, и в пражском Центре прочитают: