Озимандия
Шрифт:
Солнце клонилось к закату; на Планете Четыре сутки длятся тридцать пять часов, и теперь они были на исходе. Небо, всегда хмурое, начало темнеть. Луны не было. Четверка не имела спутников. Вот ведь несправедливость: у Тройки и Пятерки в этой системе по четыре спутника, а вокруг газового великана — Восьмерки — хороводится целых тринадцать лун.
Мы развернулись и отправились восвояси, только другой дорогой, на три мили восточное той, по которой приехали: вдруг попадется что-нибудь на глаза. Правда, надежда была слабенькая.
Через шесть миль пути заработал
— Вызываю машины два и три. Второй и третий, слышите меня? Прием.
За рулем сидел Герхардт. Я протянул руку через его колено и переключился на передачу.
— Андерсон и Герхардт в машине три, сэр. Вас слышим.
В следующее мгновение мы услыхали чуть хуже, как второй включился в трехстороннюю связь и раздался голос Маршалла:
— Маршалл и Уэбстер в машине два, доктор Леопольд. Что-нибудь случилось?
— Я нашел кое-что, — ответил Леопольд.
Маршалл так воскликнул «Да ну!», что я понял: экипажу второго повезло не больше, чем нам. Я сказал:
— Значит, вы один отличились.
— У вас пусто, Андерсон?
— Ни клочка. Ни черепка.
— А у вас, Маршалл?
— Порядок. Отдельные признаки города, но археологически ценного ничего, сэр.
Слышно было, как Леопольд усмехнулся, потом сказал:
— Ну, а я нашел кое-что. Одному мне с этой штуковиной не совладать — тяжеловата. Обеим машинам следовать сюда, я хочу, чтобы вы на нее взглянули.
— Что же это, сэр? — хором спросили я и Маршалл.
Но Леопольд любил загадки.
— Сами увидите. Запишите мои координаты и пошевеливайтесь. Мне хочется вернуться на корабль затемно.
Мы пожали плечами и взяли курс в направлении Леопольда. Он находился милях в семнадцати юго-западнее нас. Маршаллу и Уэбстеру предстоял такой же путь, только с юго-запада.
Уже сгустился сумрак, когда мы добрались до пункта с теми координатами, которые вычислил Леопольд. Свет фар бил почти на милю, но поначалу мы никого и ничего не увидели в пустыне. Затем я высмотрел восточное машину Леопольда, и Герхардт заметил, что с юга приближаются огни третьей машины.
К Леопольду мы подъехали почти одновременно. Он был не один. Компанию ему составлял… предмет.
— Приветствую вас, господа, — его лицо в мохнатых бакенбардах победно ухмылялось. — Меня, кажется, можно поздравить с находкой.
Он отступил в сторону и, как бы раздвинув занавес, позволил нам глянуть в щелку на свою находку. Изумленный и озадаченный, я сдвинул брови. В песке за машиной Леопольда стояло нечто очень похожее на робота.
Он был высокий, футов семи, а то и выше, и имел отдаленное сходство с человеком; то есть руки у него торчали из плеч, на плечах сидела голова, стоял он на ногах. В тех местах, где у людей глаза, уши и рот, у него виднелись рецепторные платы. Других отверстий не было. Грузный, с покатыми плечами робот сложением походил на шкаф, а его темная металлическая кожа, с незапамятных времен открытая всем стихиям, была изрыта и изъедена.
Робот стоял по колено в песке. Леопольд по-прежнему
— Скажи нам что-нибудь, робот.
Из ротовых рецепторов послышалось лязганье, щелканье — чего? шестерен?
— и раздался голос, до странности тонкий, но отчетливый. Слова были чужеродные и лились плавно, напевно. Меня мороз продрал по коже.
— Он понимает вашу речь? — спросил Герхардт.
— Не думаю, — ответил Леопольд. — Во всяком случае, пока. Но когда я обращаюсь непосредственно к нему, он начинает разглагольствовать. По-моему, он… ну, гидом, что ли, приставлен к этим руинам. Построен древними, чтоб просвещать прохожих; да только пережил он и древних, и их монументы.
Я осмотрел находку. От робота на самом деле веяло древностью… и прочностью; он был такой непробиваемо крепкий, что вполне мог сохраниться, между тем как все прочие следы цивилизации давно стерлись с лица этой планеты. Он кончил говорить и теперь просто глядел перед собой. Вдруг тяжело повернулся на основании, вскинул руку, указывая на окружающий пейзаж, и возобновил рассказ.
Мне так и чудилось, что он говорит: «…а здесь мы видим развалины Парфенона, главного храма богини Афины в Акрополе. Строительство закончено в 483 году до нашей эры, частично разрушен взрывом в 1687 году, когда турки устроили в нем пороховой склад…»
— Он и вправду смахивает на гида, — заметил Уэбстер. — У меня такое ощущение, что нам сообщают исторические сведения обо всех удивительных памятниках, которые некогда, должно быть, стояли здесь.
— Вот бы понять, что он говорит! — воскликнул Маршалл.
— Можно попробовать расшифровать как-нибудь язык, — сказал Леопольд. — А вообще-то, хороша находка? И…
Меня вдруг разобрал смех. Леопольд вспыхнул от обиды.
— Позвольте узнать, доктор Андерсон, что тут смешного?
— Озимандия! — объяснил я, отсмеявшись. — Вылитый! Озимандия!
— Боюсь, я не…
— Прислушайтесь. Похоже, его соорудили и поставили здесь для потомков, дабы он поведал нам о величии народа, построившего эти города. Только города канули в вечность, а робот стоит! Неужто вам не чудится в его словах: «Взгляните на мои творения, владыки, и восплачьте!»
— «Кругом нет ничего», — продолжил цитату Уэбстер. — Совпадает. Строители и города канули, а бедному роботу невдомек, он, знай, тараторит. Да. Назовем его Озимандией!
— Делать-то с ним что? — спросил Герхардт.
— Вы говорите, с места стронуть его не могли? — спросил Уэбстер у Леопольда.
— В нем фунтов шестьсот весу. Сам он передвигается, но я его сдвинуть не смог.
— Может, мы впятером… — предложил Уэбстер.
— Нет, — сказал Леопольд. Губы его тронула загадочная улыбка. — Оставим его здесь.
— Что?
— На время, — добавил он. — Прибережем… в качестве сюрприза для Мэттерна. Ошарашим его в последний день, а пока пусть думает, что планета гроша ломаного не стоит. Пусть подтрунивает сколько угодно — придет время улетать, тут мы и покажем свою добычу!