Ожоги сердца (сборник)

Падерин Иван Григорьевич

Перед ним прошел тоже озабоченный синьор Беллини: ждет заводское начальство вместе с представителями шеф-монтажной фирмы, но их все нет и нет. Возле Беллини топчется Мартын Огородников. Тянет Мартына к иностранцам, прямо хлебом не корми. Не зря же еще до приезда на стройку нарядился под итальянца. И сейчас, называя Беллини тезкой, похлопывает его по плечу, как равный равного.

— Давай, тезка, давай, Мартино, еще наддай…

— Нет тавай, нет. Ритмо есть, ритмо.

И, вероятно, такое поведение

Огородникова тоже заботило сейчас Федора Федоровича.

Наступил вечер, но никто не покидал кузнечно-прессового цеха. Рустам, Витя, Володя, Афоня, Василий наблюдали за работой кузнецов до остановки всех механизмов.

— Говорят, ни физической усталости, ни морального утомления от такой работы нет, — заметил Володя Волкорезов после разговора с кузнецами, когда возвращались в общежитие.

— А почему не все участники субботника пришли посмотреть на работу агрегатов? — спросил коменданта Витя Кубанец. — Ведь генеральный директор говорил: показать…

— Себя спросите, — уклончиво ответил Федор Федорович и, помолчав, напомнил: — Жемчугов сказал: ваша бригада сорвала пуск кондиционеров, вроде нечего смотреть, одно раздражение…

— Жемчугов?! — удивился Володя Волкорезов. — Впрочем, может быть. Покажи всем такую красоту труда, и начнется утечка людей из котлованов и с автобаз. Я инструментальщик, но даже меня потянуло на эту работу…

— Тихо, дезертиром объявят, — одернул его Витя Кубанец, подкашливая: дескать, тут все согласны с таким мнением, но кричать об этом не следует. — Есть указание закреплять кадры в строительном управлении.

Возле подъезда Василий Ярцев спохватился: не зашел на почту, уже второй месяц мать ждет перевода. «Надо поскорее умыться и сбегать, до закрытия успею», — решил он.

Дома умылся, переоделся и только тогда обнаружил на тумбочке открытку от матери.

«Дорогой сынок! Получила от тебя сразу два телеграфных перевода по 25 рублей. Зачем так тратишься на почтовые расходы? Если оставлял себе, а потом передумал, то зря. Я и так перебьюсь. Не смущай меня на тревожные думы.

Мама».

Прочитав открытку, Василий нахмурился: значит, ребята заметили, как он обнаружил пропажу, и решили складчину устроить. Переводы делали в два приема. Кто с кем? Рустам и Витя — один перевод, Володя — второй. Телеграф принимает деньги без предъявления документов. Можно написать любой адрес, оплатить перевод — и до свидания.

— Где Огородников? — спросил Василий.

— Зачем он тебе?

— Нужен, может, теперь сознается. Вот вам пятьдесят рублей, которые перевели в два приема по четвертной. Матерей обманывать нельзя. Зачем вы это сделали?

3

После субботника Афоня Яманов будто сразу стал

выше ростом в глазах жильцов девятой и уже не вызывал недоумения, что осмелился пойти в бетонщики. Не такой уж он хилый и беспомощный очкарик. Как измывался над ним Огородников, а он выдержал. И хоть к утру следующего дня правое плечо у него припухло, над ключицей появился синяк вроде погона с розовым кантом из живой кожи, он будто забыл, чем это вызвано. Встал, накинул на больное плечо полотенце и ушел умываться, с улыбкой поглядев на ребят близорукими глазами, отчего всем стало стыдно: как же не пресекли такую злую шутку вчерашнего самозванца бригадира?

Кажется, больше всех переживал Рустам Абсолямов. Сдернув с Огородникова одеяло, он, еле сдерживая возмущение, которое надо было высказать вчера, потребовал:

— Встань, взгляни, что сотворил с парнем! — В хрипловатом голосе Рустама прозвучала такая внушительная угроза, что Огородников сразу понял, о чем речь, вскочил и, как ошпаренный, бросился за Афоней в кухню. Через некоторое время они вернулись вместе.

— Ведь вы тоже мне испуг устроили, в петлю ноги загнали, а с ним дрын получился, — оправдывался Огородников.

— Сам ты дрын, — прервал его Рустам и строго спросил: — Извинился?

— Извинился, — ответил за Огородникова Афоня и застенчиво упрекнул Рустама: — Зря ты начал разговор: кость уцелела, а синяк — пустяки, сойдет.

— Вот ты какой терпеливый, вроде исусика, — кольнул его Володя Волкорезов с явным намерением заставить разговориться: интересно все же, каким ветром забросило сюда, в эту многолюдную коловерть, такого хлипкого очкарика?

Тот понял язвительность Володи, ответил, не скрывая жестковатости в голосе:

— Прыткий ты, видать, на слово. Я прибыл сюда по комсомольской путевке. — И тут же, прикинувшись чудаком-простачком, поведал о себе какими-то непривычными, заковыристыми словами: — Из Сибири я, с Кулунды. Спервоначалу о себе, а вдругорядь вы мне про себя… Фамилия моя от чалдонского слова «яман» — козел значит. Вот получилось вроде Козлов-Яманов. Отец хлебороб. И я, значит, оттуда, с хлеборобных просторов Кулунды.

— А что же ты, браток, покинул свои хлеборобные просторы? — как бы подстраиваясь к незнакомому строю речи, спросил Володя.

Афоня тоскливо посмотрел на него через увеличительные стекла очков и ответил уклончиво:

— Враз понятию не взять. Как-нибудь потом.

Сели завтракать. Дежурный Витя Кубанец приготовил на пятерых по глазунье из двух яиц каждому, по чашке кофе и куску хлеба с маслом.

Афоня разделил свою порцию с Огородниковым, который тоже сел за стол рядом с ним.

Одевались не спеша.

— Ты считаешь, что в земледелии мы тумаки? — натягивая робу, спросил Афоню Володя Волкорезов.