Оживление
Шрифт:
– Давайте, - радостно согласился я, чтобы хоть чем-то заполнить внутреннюю пустоту. Чувствовалось, что ей тоже неловко, и она не знает, что сказать. О чем бы с ней таком интересном поговорить? Про себя мне рассказывать не хотелось, хотя в таких случаях обычно говорят что-нибудь выдающееся типа "Недавно на домашнем концерте Рихтера..." или "В моей статье для Нового Мира..." либо "В прошлом году в Париже я встретил..." или просто "В моем Мерседесе". Я помнил еще слова из Театра Моэма, что если уж вы взяли паузу, тяните ее как можно дольше. Да, редко теперь люди молчат, все больше рассказывают о себе, вот обязательно все должны
Чай был индийский, кидали его в грязные мутные стаканы и заливали кипятком. Она все молчала, но теперь стала странно улыбаться. Я скоро допил свой стакан и долил из чайника еще воды. Вокруг было уже совсем тихо, если не считать звяканья алюминиевых ложек и треска свечи.
– А где же ваши родители?
– решил спросить я.
– Они живут под Москвой, в Подольске. Я езжу туда по воскресеньям.
Мы снова надолго замолчали. Я немного расстроился, поскольку провожать девушку под Москву - грустное занятие. Электрички вечерами почти не ходят, да и телефона наверняка нет, так что особенно времени на ухаживания нет, ведь когда провожаешь девушку домой в Москве, то ты совмещаешь приятное с полезным.
– Меня встречает папа на платформе по пятницам, - угадала она мои мысли.
– И звонить вам нельзя...
– Телефон обещали поставить через три года.
Мне стало совсем грустно и тоскливо. И даже узкая талия, обтянутая синим платьем, отступила на второй план. Почему-то у меня всегда было предубеждение к девушкам из области и к приезжим. Все-таки когда учишься в Москве, живешь в специальном мире, где все говорят на своем языке, отличном даже от языка других школ и районов. Хорошо, что она много молчит, а то у меня наверняка давно бы уже завяли уши. А найти девушку, которая бы говорила также как ты, это практически невозможно. Они все сразу становятся чужими и далекими. Как что-нибудь скажет, так все.
– Свечка скоро потухнет, - сделал я ценное замечание. Она ничего не ответила, но теперь ее глаза были направлены на пламя, огонь отражался в ее зрачках, но я по-прежнему не понимал, что она хочет и как себя вести. Она тут достаточно одинока, и можно завладеть ее временем. С другой стороны, она еще маленькая, ей надо учиться и учиться, и что я буду ее отвлекать от Бетховена своими приставаниями. Я вдруг почувствовал, что уже давно закончил институт, и как далеко осталось то время.
Она, наверное, еще девственница и совсем неиспорченная, так что мне стало ее даже жалко, что ей попался такой бомж. Я налил еще чаю. Голода уже особенно не чувствовалось, желудок был доверху заполнен горячей водой. Случайно я посмотрел на книжную полку, и волосы мои зашевелились от страха.
На куче нот и тетрадей лежала коричневая потертая тетрадь с надписью "Книга Учета. Книга Разврата". Последний раз я видел ее на даче с покойниками. Неужели моя скрипачка тоже их этих? Как иначе эта книга попала к ней? Или ее уже издали большим тиражом? Стало еще тише, девушка не мигая смотрела на пламя свечи восковым взглядом, как статуя. Я попятился к двери, выскочил в коридор и спрятался в темном углу на чердаке.
Глава 12
Книга Учета. Книга Разврата. Учитель Пирожников.
Хорошо все-таки, что всех моих учеников поселили в каюты на одном этаже! А то пришлось бы бегать по этим крутым корабельным лестницам туда-сюда и проверять,
– Илья Николаевич, Никольская упала с верхней полки и разбила себе нос, мы кровь ей никак не можем остановить!
– заверещала Марфина с большой грудью, едва прикрытой легкой ночной рубашкой. Никольская из 10 Б сидела на постели, задрав голову кверху и зажав нос мокрым от крови платком. Пирожников нахмурился.
– Так, Никольская! Пойдем-ка со мной в медпункт, а вы все тушите свет и спать, уже ночь на дворе.
Кроме Марфиной, все остальные девицы уже лежали в койках. Как хорошо все-таки, что сегодня такая качка!
– Марфина, проветри класс, а то у вас тут невозможно заниматься.
За иллюминатором бушевало Черное море. Через мгновение пароход накренился, и в каюту плеснули соленые теплые брызги. Пирожников испугался и отскочил в сторону.
– Ну хватит, пожалуй.
Марфина закрыла иллюминатор и полезла на верхнюю полку. Илья Николаевич с тоской наблюдал за ее движениями.
– Все улеглись? Ну, спите.
Он вывел Никольскую за ледяную руку в коридор, выключил в каюте свет и закрыл за собою дверь.
– Сильно ударилась?
– спросил он, оглядывая ее ночную рубашку с пятнами крови.
– Да нет, это у меня бывает от переутомления, - ответила она, шагая впереди него. Пирожников с удивлением наблюдал за контурами ее юного тела. Его тоже порядочно укачивало. Вот черт, уже в десятом классе, и такая попочка! подумал он.
– Хорошо все-таки работать учителем в старших классах, они ведь еще толком ничего не понимают, и столько мимо тебя проходит таких вот девочек в одних ночных рубашках, без всякого стеснения! А чего стоят упоительные дополнительные занятия до позднего вечера! Вскоре они добрались до медпункта, но там было уже все заперто. Никольская немного приободрилась.
– У меня уже больше не течет, - сказала она, отнимая от носа платок и пробуя пальцем верхнюю губу и ноздри.
– Ладно, ладно, пойдем-ка я дам тебе какое-нибудь лекарство из нашей школьной аптечки и чистый платок, а то ты вся в крови, будто с Бородинского поля.
Пирожников был учителем истории и больше всего любил Наполеона и декабристов. Он помнил, что когда течет кровь из носа, нужно лечь на спину, задрав голову, и приложить мокрую холодную тряпочку или платок к переносице. Они вошли в его каюту. Было около двенадцати ночи.