Ожидание
Шрифт:
Каждый раз Ника настраивала себя на разговор с Катериной, каждый момент казал-ся ей решающим, но почему-то в течение дня не удавалось найти Катерину, или кто-то мешал, или ещё что-то вдруг заставляло сжиматься сердце и молча проходить мимо этой красивой женщины, в глазах которой Ника видела вызов. И тогда она работала с остер-венением, с жадной торопливостью, что даже её наставница, пожилая и умудрённая жизнью женщина, останавливала Нику:
— Ну ладно, хватит уже, хватит надрываться! Всех дел не переделаешь! Охолонись…
И Ника,
Любила ли она достаточно своего мужа, что бы вот так легко, он мог отказаться от вось-ми лет жизни, прожитой вместе? И самое главное, от сына, которого он просто обожал, и про которого сейчас вспоминал лишь в те редкие минуты, когда бывал трезв. Именно сы-ну он посвящал это время…
Она понимала его! Ещё бы! Она знала Толика как никто другой! И знала, что сейчас Толик, это не он, её прежний муж, а другой, совершенно другой человек, которого затя-гивает порочная страсть всё дальше в пропасть.
— Остановись! Ты же не выдержишь! — кричало её сердце, когда Ника опять видела мужа едва стоящего на ногах.
Но она лишь молча раздевала его и укладывала спать. Она знала, с ним сейчас беспо-лезно о чём- либо говорить.
— Пьяный мужчина — это не человек, а дремлющий зверь! — так говорила когда-то её свекровь, мать Толика, рано умершая от тяжелой болезни. — Ты с ним утречком, на трез-вую голову разговаривай, а с пьяным бесполезно нервы трепать! С утра и начинай…
Ну, а утром, едва брезжил рассвет, Толик уже убегал. Куда? К ней, к Катерине, или на работу? Или он убегал от Ники, от её вопрошающих глаз, от тех вопросов, и того разго-вора, что так или иначе должен был произойти между ними?
Однажды вечером, подойдя к комнатке, где собирались работницы, пришедшие в ноч-ную смену, Ника вдруг услышала разговор работниц, и, сразу поняла, что говорят о ней, и отнюдь " не хорошо".
— …быть такой красавицей и прозевать мужа? Это точно городская тюха, а не жен-щина! — говорила одна из работниц, толстая пожилая телятница, со скрюченными от ра-боты пальцами.
— Да это он мужик слабый, что на Катькину удочку попался! — раздался, более моло-дой голос телятницы из другой бригады.
— А она и рада, будь здоров, как уцепилась за него! — добавил третий, ехидно-насмеш-ливый голос женщины, которую Ника едва знала.
— Конечно, чего ещё мужику надо? Была бы бутылка водки, теплая постель, да баба в соку! Вот вам и весь мужик налицо! — говорил опять молодой голос, насмешливо вытя-гивая окончания слов.
— Да-а! — тут-же почти пропела обладательница малоприятного ехидно-насмешливого голоса: — А дома- то бутылку никто не поставит. Да ещё жена злая как тигра, мужа ждёт, на детей покрикивает…
— Вот — вот, дети голодные сидят,
— Не нужно подслушивать! Не надо! Уйди! — что-то шептало внутри, но она всё стоя-ла, не имея сил сдвинуться с места.
— А ведь Катька — то бают, уже беременная от него! — сказал третий голос, и пожилая женщина за перегородкой ахнула, а затем проговорила с жаром:
— То-то я смотрю, он от Катьки не вылазит. А выйдет, так пьян в стельку. Видно, что домой кое-как доползает! Если только доползает…
И помолчав, добавила:
— Да! Не позавидуешь Веронике. Бедная, бедная! Не успела приехать, а муж совсем загулял…
— А ежели ты молода, да детей охота завесть, как — же мужика добыть-то. А? Вот толь-ко таким путём и остаётся. Отбить у другой! — высокий молодой голос говорил зло, беспо-щадно, так что пожилая женщина за перегородкой возмущенно заохала и осуждающе произнесла:
— Грех Зинка, грех так поступать! И нет бабе счастья, коли, на чужом горе хочет жизнь свою уладить. Ой, грех — то!
— Ай, Петровна, брось причитать. Все вы умные, старые, как жизнь прожили. Поди, погрешили всласть, а теперь мозги другим вправляете…
— Было Зинка, грешили! Но мужиков не отбивали. Мало их осталось после войны, а и то, берегли семьи, да осуждения людского боялись.
— Да ладно вам! Так вот сразу и поверила! Тоже мне святоши нашлись! — молодой го-лос почти звенел от злости.
Разговор за перегородкой видимо закончился. Женщины расходились по своим де-лам, а Ника всё ещё стояла в темном проходе, оглушенная, прижавшись к тонкой пере-городке, и всё ещё никак не могла прийти в себя…
— Отбивает… В стельку пьян…Беременная…! Да-да, сказали, что Катерина беремен-на…
Так вот почему у Толика такие жалкие и виноватые глаза. Вот почему он почти не бывает дома, и словно забыл её, свою жену и детей.
Ника машинально накинула на себя платок, надела старый пиджак, и почти ничего не замечая перед собой, вышла из телятника, и пошла по дороге, ведущей в деревню.
В сумерках дорога была плохо видна, но Ника шла вперёд, не чувствуя, как иной раз она спотыкается на неровностях, не слушая, как громко и угрожающе шумит ночной лес, тяжелой плотной стеной окруживший её.
Она думала о своём:
— Беременная! Значит, Катерина беременна! Так вот почему она смотрит так гордо и надменно, словно это она, Ника, забрала у неё Анатолия…
— О, Господи! Ну почему, ну зачем ты опять испытываешь меня! — воскликнула прон-зительно — громко Ника, останавливаясь, и оседая прямо на дорогу.
Сложив руки на груди перед собой, она смотрела вверх, на светлую полоску неба, вид-неющуюся между высокими верхушками елей. Там, высоко, загорались яркие звезды, а луна, поднявшись над лесом, опять ухмылялась своей извечно холодной улыбкой.