Ожерелье королевы

Эджертон Тереза

Увидев посетительниц, он заметно удивился.

— Леди…— начал он, но затем его цепкий взгляд приметил нечто, и старик очень низко поклонился. — Вы пришли за ребенком?

Вал приподняла вуаль, вытащила длинную блестящую шляпную булавку, украшенную жемчужиной, и заколола вуаль так, чтобы та мягкими складками спадала назад.

— Возможно. Сперва нам нужно многое выяснить. Во-первых — как такое дитя попало под твою опеку?

Горбач снова поклонился.

— Девочку оставили на мое попечение вскоре после рождения, мадам. Ее мать произвела

ее на свет в комнате наверху, прожила здесь некоторое время, но следующим летом вынуждена была поспешно уехать. Увы, я не могу сказать, что девочка все еще находится под моей опекой. Я заботился о ней, как мог, пока она лежала в колыбели, но она подросла и с годами стала неуправляема.

Вал сделала шаг вперед, и свет упал на ее лицо. Вуаль была ей действительно необходима, и пусть лицо ее не было красивым, случайный прохожий с первого взгляда запомнил бы его — эти гордые темные глаза, характерный нос с горбинкой и яркие алые губы.

— Такие дети зачастую трудно поддаются воспитанию, они чрезвычайно склонны к упрямству и своеволию. Если конечно, не попадут в руки воспитателя, знающего, как привить им послушание. — Вал жестом выразила нетерпение. — Итак, девочка оказалась неуправляемой. И что дальше?

— Она одичала. Большую часть времени живет на улице, хотя в плохую погоду все-таки приходит. Она сейчас здесь. — Опять среди наваленного грудами хлама послышался шорох и мускусный, звериный запах пронзил застойный воздух.

Софи нервно огляделась. Вал не теряла времени. Не обращая внимания на поднявшуюся клубами пыль, на вихрем взвившиеся бумаги, на пощелкивание потревоженных скелетов, она резко наклонилась, ухватила ускользающий лоскут грязной ткани и вытащила на свет оборванного ребенка.

Тот завизжал и стал отбиваться. Но несколько резких слов, сильный подзатыльник — и вот уже ребенок покорно сжался у ее ног.

— Вот видите, правильно я сказала — если не попадут в руки воспитателя, знающего, как привить таким детям послушание.

Софи посмотрела на девочку, скрючившуюся на полу. Какая грязная, дикая, жалкая; совсем маленького роста, лицо измученное, ручки похожи на птичьи лапки — человеческий ребенок такого размера только-только учится ходить, — и все-таки что-то в ее умных настороженных глазах выдавало то, что девочка старше и уже имеет жизненный опыт.

Софи кашлянула.

— Когда он… она… родилась?

— Одиннадцать лет назад, мадам, почти день в день.

Гостьи со значением переглянулись.

— И тем не менее мы должны окончательно убедиться. — Вал перевела взгляд своих ярких темных глаз на Софи. — Ты принесла, что я велела?

Софи порылась в маленькой сумочке, шитой гагатовым бисером, и извлекла белый носовой платок и серебряную бутылочку. А Вал тем временем достала еще одну наводящую ужас шляпную булавку.

— Я подержу ее, а ты коли.

Девочка снова начала отбиваться, словно догадалась, что гостьям от нее надо, но им удалось-таки уколоть ее маленький грязный пальчик; три капли крови упали на белый платок. Софи откупорила

бутылочку и вылила содержимое на красное пятно.

— Ах, — выдохнул горбач, когда ткань задымилась там, где морская вода соприкоснулась с кровью.

— Ну, в любом случае это чародейка, — Вал тяжело дышала, стоя на коленях на полу и прижимая ребенка к груди. — Она не олух и не толстопятка — у нее прямая спина и маленькие ступни. И может быть, если ее хорошенько вымыть, она будет похожа на Химену. Кто еще знает о ее существовании?

— Люди, которые часто бывают в Городе Гоблинов, конечно, ее видели, но они не обращают внимания на беспризорных детей, которых в этих местах немало. А помимо них, думаю, все гоблины до единого на пять миль в округе знают, кто она такая, но они ничего не скажут.

— Ты хочешь сказать, что больше никто не задавал ненужных вопросов?

Горбач покачал головой.

— Приходили еще люди — я буду называть их людьми, потому что они сами этого не отрицали. Они настойчиво расспрашивали о ее матери. Я рассказал им все, что знал, — то есть практически ничего, а так как они, по-видимому, не знали о существовании ребенка, я не видел причины развеивать их неведение.

Вал встала, все еще крепко держа девочку за руку.

— Как вы и предлагали в письме, мы заберем ее с собой. Вы, несомненно, будете только рады избавиться от такого утомительного и опасного бремени.

— Скажем так, — поклонился горбач, — я рад передать ее тем, кто способен ее защитить.

Вал направилась к двери, ведя девочку за руку, а Софи последовала за ней с платком и серебряной бутылочкой в руках. Но старый гоблин остановил их и попросил разрешения перемолвиться с Вал словом наедине. Она на мгновение задумалась, потом велела остальным садиться в повозку без нее.

Вал стояла лицом к гоблину, между ними возвышалась груда сломанной мебели. В лавке старьевщика стало вдруг необыкновенно тихо.

— Полагаю, вы ожидаете вознаграждения? — насмешливо улыбнулась Вал.

В тусклом желтом свете светильника горбач выглядел невероятно древним. Вал стало любопытно, сколько ему может быть лет. Его соплеменники жили баснословно долго, даже для гоблинов. Но не может быть, чтобы его жизнь и память простирались на полторы тысячи лет назад, во времена расцвета Империи Чародеев; хотя, возможно, будучи еще совсем юным, он беседовал с теми, кто действительно застал то славное время.

— Вознаграждение? Мадам, вы несправедливы ко мне. Скорее я хотел бы, чтобы вы освободили меня от бремени еще одной ответственности, которая вот уже больше десяти лет тяготит меня.

Он удалился в соседнюю комнату и несколько минут спустя вернулся с небольшим латунным футляром. Аккуратно поставив футляр на стопку книг, он открыл его и вынул ожерелье — двойную нить молочно-белых камней. Они походили на жемчуг, но это были не жемчужины, и Вал знала, что они значительно холоднее и несравненно опаснее. Нити были скреплены посередине кулоном из дымчатого кристалла в форме сердца.