Ожерелье королевы
Шрифт:
— Ваш господин де Шарни сейчас настолько мой любимец, фаворит и нежный питомец, что я ему недавно всадил между ребрами целый фут вот этого клинка.
И Филипп показал отцу на свою шпагу.
— Что? — спросил Таверне, испуганный сверкающим взором сына и известием о его воинственной выходке. — Не хочешь ли ты сказать, что дрался с господином де Шарни?
— И проткнул его насквозь. Да.
— Великий Боже!
— Вот мой способ ублажать, смягчать и беречь моих преемников, — прибавил Филипп. — Теперь, когда вы узнали его, приложите свою теорию к
И он в отчаянии повернулся, собираясь бежать. Старик уцепился за его руку.
— Филипп! Филипп! Скажи, что ты шутишь!
— Называйте это, если вам угодно, шуткой, но я сделал это.
Старик поднял глаза к небу, пробормотал несколько бессвязных слов и, оставив сына, побежал в переднюю.
— Скорее, скорее! — крикнул он. — Пусть верховой скачет узнать о здоровье господина де Шарни, который ранен, и пусть не забудет сказать, что он послан от меня.
— Предатель Филипп! — сказал он, возвращаясь. — Настоящий брат своей сестры! А я-то думал, что он исправился! О, в нашей семье была и есть лишь одна голова — моя!
XII
ЧЕТВЕРОСТИШИЕ ГРАФА ПРОВАНСКОГО
Пока все эти события происходили в Париже и Версале, король, к которому вернулось его обычное спокойствие с тех пор, как он узнал, что его флот одержал победу, а зима отступила, решал в кабинете, окруженный атласами, картами земных и небесных полушарий, разные задачи по механике и прочерчивал новые морские пути для кораблей Лаперуза.
Легкий стук в дверь вывел его из приятной задумчивости, в которой он находился после вкусного полдника.
Вслед за этим раздался чей-то голос:
— Можно войти, брат мой?
— Граф Прованский, непрошеный гость! — проворчал король, отодвигая астрономическую книгу, открытую на самых больших картах созвездий. — Войдите, — сказал он.
Толстый низенький человек с красным лицом и живыми глазами вошел в комнату походкой, слишком почтительной для брата и слишком развязной для придворного.
— Вы меня не ждали, брат мой? — сказал он.
— Нет, по правде сказать.
— Я мешаю вам?
— Нет. У вас есть что-нибудь интересное сообщить мне?
— Ходит такой странный, комичный слух…
— А, сплетня?
— Да, брат мой.
— Которая вас позабавила?
— Своей дикостью.
— Какая-нибудь злая выдумка обо мне?
— Бог мне свидетель, что я не смеялся бы, будь это так.
— Значит, о королеве?
— Государь, представьте себе, что мне говорили серьезно, да, да, совершенно серьезно… Нет, даю вам вперед сто, тысячу очков…
— Брат мой, с тех пор как мой наставник обратил мое внимание на такие ораторские вступления у госпожи Севинье как на образец жанра, я не нахожу в них ничего хорошего. К делу!
— Так вот, брат мой, — продолжал граф Прованский, несколько охлажденный такой резкой встречей, — говорят, что королева провела одну из прошлых ночей вне дворца. Ха-ха-ха!
И он сделал попытку рассмеяться.
— Это было бы очень грустно, будь это правда, — серьезным тоном сказал король.
— Но ведь
— Неправда.
— Значит, неправда также, что королеву видели ожидавшей у калитки Резервуаров?
— Неправда.
— В тот день, когда вы приказали закрыть ворота в одиннадцать часов, помните?
— Не помню.
— Так вот, вообразите себе, брат мой, что слух этот настаивает…
— Что значит слух? Где это? Кто это?
— Вот глубокое замечание, брат мой, очень глубокое. Действительно, что такое слух? Так вот это неуловимое, непонятное существо, называемое слухом, утверждает, что королеву видели в тот день под руку с графом д’Артуа в половине первого ночи.
— Где видели?
— Она шла по направлению к дому графа д’Артуа, к тому, что находится за конюшнями. Разве ваше величество ничего не слышали об этой чудовищной выдумке?
— Как же, брат мой, слышал, пришлось слышать.
— Как, государь?
— Да разве вы не сделали кое-чего, чтобы я услышал про эту выдумку?
— Я?
— Вы.
— А что же я такое сделал, государь?
— Написали четверостишие, которое было напечатано в «Меркурии».
— Четверостишие! — повторил граф, ставший краснее, чем был при входе в комнату.
— Ведь известно, что вы любимец муз.
— Но не настолько, чтобы…
— Сочинить четверостишие, кончающееся стихом:
Супругу доброму Елена не призналась.— Я, государь?!
— Не отрицайте, вот автограф четверостишия. Это ваш почерк. О, я плохой знаток поэзии, но зато в почерках я эксперт.
— Государь, одно безумие влечет за собой другое.
— Граф Прованский, могу вас уверить, что безумие проявили вы один, и я удивляюсь, как мог философ совершить такое безумие; оставим этот эпитет вашему четверостишию.
— Ваше величество, вы суровы ко мне.
— Око за око, зуб за зуб, брат мой. Вместо того, чтобы сочинять свое четверостишие, вы могли бы осведомиться, где была королева, как то сделал я; и вместо четверостишия, направленного против нее, а следовательно, и против меня, вы сочинили бы какой-нибудь мадригал в честь вашей невестки. Вы возразите на это, что такая тема не располагает к вдохновению, но я предпочитаю плохие хвалебные стихи хорошей сатире. Это же сказал и Гораций, ваш любимый поэт.
— Государь, вы безжалостны…
— Если вы не были уверены в невиновности королевы, как уверен я, — продолжал с твердостью король, — то хорошо бы сделали, если бы перечитали своего Горация. Разве не он изрек эти прекрасные слова — простите, что я коверкаю латынь:
Rectius hoc est: Hoc faciens vivam melius, sic dulcis amicis occurram.Это значит: «Так оно лучше; именно так поступая, буду достойнее жить, стану приятен друзьям». Вы сделали бы более изящный перевод, брат мой; но, по-моему, смысл изречения именно таков.