Овидий
Шрифт:
– Юний,- послышался голос за его спиной,- это были дети Бреты, мальчик и девочка.
Они что-то толковали ему на своем варварском наречии, перемежая речь знаками и несколькими латинскими словами:
– Там... идти.. гость... ты!..
Они показывали в сторону поселка, и Марк Юний сообразил, что кто-то хочет его видеть. Уж не его ли римские родичи?
– с горькой иронией подумал он. На полпути к поселку он увидел этого гостя. Его походная одежда была нездешней - по виду, это был, скорее, выходец из пределов империи. Так и есть незнакомец оказался торговцем, греком
– Ничтожный Иппократ приветствует Марка Юния Криспа! поднял он руку еще за дюжину шагов в шутливо-торжественном салюте.
Изгнанник Марк Юний, конечно, обрадовался бы этой встрече - хоть и не ровня, но человек из его мира: можно передать письмо на родину, узнать новости, отвести душу в беседе. Ему же, безымянному изгнаннику-дзианганцу, все это было безразлично. Иппократ, похоже, был если не обижен, то удивлен столь холодным приемом, но, видимо, приписал это меланхолии, владеющей изгнанником. Он объяснил Марку Юнию:
– Мы гостили у...
– грек тонко усмехнулся,- у царя Брода, от него-то я и узнал о твоей горестной ссылке, Марк Юний. Я решил непременно заглянуть к соотечественнику. Через полгода я вернусь в Рим и смогу передать все твои пиьсма, если только ты не ожидаешь какой-то иной возможности, более быстрой, чем эта. Всегда буду рад помочь, чем могу, члену благородного дома Криспов... К сожалению, Юний, я, увы, не могу усладить твой слух свежими новостями - я сам уже несколько месяцев как из империи.
– Благодарю,- вяло отвечал Юний.
– Нет, я не стану посылать никаких писем.
Иппократ недоуменно хмыкнул.
– Понимаю, понимаю, эта глушь, конечно, навевает страшную тоску,- проговорил он.
– На этот случай могу предложить кое-какое средство...
– грек сделал паузу.
– Можно сказать, я нарочно приехал, чтобы снабдить тебя им, Марк Юний.
– Что же это?
– без интереса спросил Юний - он было подумал, что речь пойдет о каком-нибудь наркотике.
– У меня с собой большой свиток элегий Овидия,значительно проговорил Иппократ.
– Что может лучше утешить в печали, как не сознание, что кто-то другой разделяет ее с тобой? Представь, Юний,- у меня чуть ли не все его киммерийские стихи - ну, те скорбные элегии, что он написал в ссылке в своей Скифии.
– Да?
– равнодушно переспросил Марк Юний. Те, кто в Дзиангаутси обрабатывал его память, очевидно, не были слишком добросовестны: он не мог вспомнить про этого самого Овидия ничего путного - кажется, это был один из известных поэтов в этом дикарском Риме.
– Я уступлю задешево,- поторопился добавить грек, неверно истолковав равнодушие Марка Юния.
– Прости, не могу подарить их тебе, все-таки я торговец, а не меценат.
Марк Юний сделал неопределенный жест. Грек снова хмыкнул:
– Странно, мне сказали, что ты тоже поэт. Не ожидал такого м-м... безразличия.
– Сколько ты хочешь?
– спросил Марк Юний - в конце концов, почему бы не ознакомиться с опусами местных стихотворцев, подумалось ему.
Глаза грека заблестели, и он сторговал неплохую, по его мнению, цену. Дзианганец помнил, что у него с собой
– Может, мне все же что-то передать твоим на родине, Марк Юний?
Дзианганец подумал, что для этого греку пришлось бы проделать слишком далекое путшествие, и криво усмехнулся. Внезапно у него мелькнула сумасшедшая мысль, что этот торговец никакой не Ипполит, а соглядатай императора Дзиангаутси. Может быть, властелин сжалится, узнав о горестной доле изгнанника? Снова криво улыбнувшись, Марк Юний сказал:
– Что ж, передай там на моей родине, что изгнанник Марк Юний Крисп не может вспомнить своего имени.
Ипполит скорчил удивленную физиономию:
– Не может вспомнить своего имени?
– Да, именно так и скажи,- подтвердил Юний.
Грек развел руками и обещал. Если он действительно из Дзиангаутси, то Марк Юний сказал достаточно: он дал знать, что вспомнил свою настоящую родину и что томится по ней и страдает. Еще бы не страдать - как мог он, дзианганец и чудослов, жить, не зная своего имени? Уже одно это было пыткой, не говоря про саму ссылку. А впрочем,- снова загрустил Марк Юний,- пустые надежды. Какой там инспектор из Дзиангаутси! О нем забыли и думать, Марк вспомнил уже достаточно, чтобы не сомневаться: никто из его приятелей и покровителей не станет о нем терзаться настолько, чтобы ставить под удар свое положение при дворе из-за какого-то изгнанника. Нет, Дзиангаутси уже потеряна...
Мешок со свитками стихов Марк Юний закинул куда-то на чердак за стреху и так и ни разу не развернул ни единой элегии - у него пропала охота к тому после ухода грека. Лишь недели через три сын Бреты полез на чердак и уронил эти свитки. Они с девочкой хотели было растопить огонь в печи этими элегиями, но Брета заметила и спросила прежде Марка Юния. Он хотел было уже согласиться, но любопытство толкнуло его кинуть взгляд на эти писания.
Вот и шестую весну среди гетов, в шкуры одетых,
У киммерийских границ выпало мне отбывать...
– прочитал он начало одного из стихотворений. Он уже не мог оторваться и дочитал до конца. Потом он прочел вторую элегию, потом взял мешок рукописей и ушел с ним к реке, к своему камню и там сидел до вечера, читая и перечитывая стихи варварского поэта. Нет, он не был особенно впечатлен искусство этого мира было, конечно, столь же дикарским, как и все остальное. Можно ли было это сравнивать с фантоматикой Дзиангаутси, с изощренным чудословием диадзиалей империи или переливами умельцев звуковых облаков! Но грек-торговец оказался прав в другом: судьба, печаль и обида этого Овидия, дзианганец не мог не признать этого, были весьма сходны с тем, что испытывал он сам.