Овермун
Шрифт:
Алиса задумалась, не ответив.
– Веришь, я своими собственными глазами видела свидетельство о смерти. Дата на нем была - двадцать шестое апреля. Это как раз тот день, когда я приехала туда. Я даже не думала, что два дня станут для меня просто минутами...
– Карина вздохнула.
– Мне стоило нервов убедить всех окружающих, что я жива. У санитарки, которая видела меня в морге, случился припадок, старуха-техничка ушла на пенсию, а главврач слезно умолял меня дать ему образец моей крови, слюны и даже кожи. Видишь?
– она показала маленькую незаметную полосочку на запястье - след от шрама.
– Я разрешила только потому, что хотела как-то его утешить, ведь, сама посуди, если о моем случае где-нибудь
Девушка, наконец, взглянула на подругу. Притихшая Алиса Малинина не решалась посмотреть ей в глаза и сказать, что верит каждому ее слову, каким бы безумным оно не казалось. Какое-то время в машине царило молчание. Слышался рык мотора, тонкий шорох резиновых шин по крепкому дорожному асфальту, писк сигналов включенных поворотников и едва слышимый звон брелока ключей.
– Скажи хоть слово, - вдруг прервала Карина, - твое молчание иногда выводит из себя. О чем ты думаешь?
Алиса пожала плечами. Заговорила безмятежно и с легкой небрежностью:
– А что я могу думать?.. Глупости, как обычно...
– Ну, раз ты так говоришь, тебе есть, что сказать. Давай, я вся внимание.
– Да вот... Кое-что мне действительно в голову пришло. Я думаю, что хочу разделять любую твою мысль... и любое дело обязательно. Пусть они и будут странными! Хочу смеяться твоим таким же странным шуткам, они частенько у тебя случаются. Еще хочу негодовать вместе с тобой, ненавидеть твоих врагов и, конечно, уважать твоих друзей. Я думаю, что хочу, чтобы ты думала так же. И даже если это мое желание неосуществимо, я знаю, что, будь ты ученой, я бы засела за старые учебники, будь ты писателем, я бы стала читать твои рассказы, будь ты хоть летчиком-испытателем, я бы летела на заднем сиденье твоего самолета и визжала бы от восторга... А потому теперь, - она взглянула в глаза ошеломленной Акиллер, - когда ты говоришь, как безумная, я тоже хочу быть безумной.
– Ты настоящий друг, - улыбнулась Карина.
– И этим все сказано.
Моментально ей стало абсолютно спокойно. Умиротворение коснулось ее напряженного разума. Она думала, но не сказала, что если все люди в мире бросят ее и забудут, то один-единственный, такой маленький человечек на их фоне, будет ждать ее всегда, готовый разделить ее скорбную участь без всякого ропота или одолжений. Этот маленький человечек найдет способ утолить ее печали, где бы они вдвоем ни находились.
– Да, ты настоящий друг, - повторила Карина.
Между тем машина въехала в подъезд большого светлого двора.
В Одессе и по сей день встречаются вот такие вот большие и светлые дворы, в которых умиротворенно покачиваются на ветру каштаны, липы и незабвенные акации, чей цвет всегда украшал этот приветливый город на берегу Черного моря. В таких дворах, в тени деревьев, стоят лавочки, на которых приятно коротать время не только случайным прохожим, но и незабвенным старым еврейкам. Сердобольные женщины каждый вечер выходят сюда, чтобы накормить множество кошек, как повод встретиться с подругами. Тогда рыжие, серые, черные, полосатые животные покидают насиженные места под солнцем, где дожидались ужина, и бегут к толстым причитающим кошатницам, которые достают из кульков вареное мясо, сырую рыбу, селедку или, кому жаль кормить таким добром дворовую животину, кашу с кусками хлеба.
Считалось, что в одесских дворах могут прижиться только кошки, хотя, конечно, забредали туда и бездомные собаки, которым удалось бежать от вездесущей "Будки". В этих же дворах зародилась странная примета: если число кошек во дворе четное - жди хорошей погоды, если нет - быть дождю.
По окончанию кормления своих дворовых питомцев, кошатницы усаживаются на лавочки,
– Здрасьте, Клава! А вы слышали, шо этому несчастному Лаокоону опять отбили его мужское достоинство?
– вопрошала "раздосадованная" женщина.
– А что, Сонечка, ушли социалисты, пришли коммунисты?
– Таки да! А как поживает ваш дедуля?
– Ох, бедный Абрам Исаакович умер намедни...
– Умер-шмумер, лишь бы был здоров!
Вот в таком дворе, укрытом тенями акаций, где ночью слышались драки кошек, и провела детство Карина Акиллер. Это со временем ее предприимчивый отец стал важным человеком и обрел больших покровителей, вследствие чего вся небольшая семья Акиллеров должна была переехать. Несколько лет Карина жила в родительском особняке под неустанным наблюдением начальника личной охраны ее отца, с коим и подружилась. Но потом, когда присутствие ее личной жизни в этом доме приравнялось всякому ее отсутствию, Карине надоело быть под вечным контролем. Под предлогом открытия "своего дела", она переехала. Взыгравшая ностальгия заставила ее вернуться сюда, где она проводила самые спокойные и непринужденные годы своей жизни. Отец выкупил для нее их прежнюю большую квартиру, нанял хорошего дизайнера, а его адвокаты оформили все документы. И вот уже полтора года Карина Акиллер жила в своем доме, несмотря на то, что ностальгия по родным местам со временем стала ослабевать.
В этом дворе все еще жили некоторые ее друзья детства, хотя и многие из них давным-давно переехали: дома здесь были старые, как сам город. Здесь Карина нашла свои детские тайники, в глубине которых еще находились изъеденный молью старый шарф, что мама некогда заставляла надевать; сдутый мяч соседского мальчишки; старые ржавые ключи и такая же ржавая подкова, которую они с приятелями умыкнули с двери дворника. Здесь она нашла старые надписи красками и крошащимся, однако надежным ракушником: "КАРИНА", "ЛЕХА", "САША". Эти имена были выцарапаны на одной из стен за длинной чередой низких гаражей. Там же были красками написаны едва стертые признания в любви и "наскальная математика": "Л. + К. = любовь", "М. + Ю. + Я. = друзья". Там она нашла первую "клевету" на себя, на своих друзей. Только теперь она не рыдала, как в детстве, а только усмехалась, вспоминая былое.
Теперь на лавочках не разглагольствовали шумные кошатницы - вместо них тихо беседовали пожилые женщины, которым было уже и не до кошек. Теперь не было больше уютных зеленых лавочек в тени акаций - на их месте еще лежали изломанные вандалами руины. Теперь не было раскидистых зеленых кленов - их давно сломали редкие, однако мощные ураганы. Померкла желтая штукатурка на стенах домов, постарели изящные балкончики. Единственным неизменным атрибутом родного двора было по-прежнему не изменившееся, четное число голодных кошек.
"Феррари" был единственной машиной, к которой никогда не прикасались хулиганы, из уважения или страха. Он, хотя гараж был в наличии, изредка стоял в тени у края палисадника. На время своего отсутствия хозяйка только поднимала крышу и закрывала окна. Вот и теперь машина была готова ждать часа своего действия, а Карина вместе с Алисой направились к парадной, лестница которой вела на четвертый - самый последний - этаж дома, где и находилась квартира Акиллер.
– Будь осторожна, не шуми, - сказала Карина, украдкой повернувшись к подруге.