Оула
Шрифт:
Лежать на спине было удобно. Тело полноценно отдыхало, залечивало себя, восстанавливало силы….
«Зачем все так устроено в этой стране? Здесь не война, а люди убивают друг друга. И непонятно за что и зачем…? Зачем почти всех их так избили? В чем они виноваты? Разве они виноваты в гибели маленького охранника? Разве могли они этот башмак, удерживающий дверь, как-то убрать, выбросить или спрятать? Даже с помощью длинного шеста?»
То, что произошло у вагонов после гибели охранника, для Оула так и осталось неожиданным и, естественно, непонятным происшествием. Нелепым и жестоким.
А вот того,
Постепенно усталость взяла свое. Подкрался сон и начал уносить его то в далекое прошлое, то обратно возвращал в хаос недавних событий с фантастическими вывертами и опять в давно минувшее…
…Дождь. Сильный, теплый. Все бегут, спешат укрыться. А он, Оула, шлепает по лужам, по скользкой, мокрой траве. Ему все нипочем. А этот дождик даже так себе, слабоват для него. Вон где дождь, даже маленький водопад. Оула бежит к дому, туда, где из подвешенного под крышей желоба, вырубленного из лесины, хлещет целый хрустальный поток дождевой речушки и прямо в переполненную, пузатую бочку.
Всюду брызги, а в каждой капельке — маленькое солнышко. Оула весело. Все смеются, радуются дождю, солнцу и теплу. Все вокруг журчит, звенит, плещется.… Оула перегибается через край бочки и ловит поток щекой, он вливается в ухо, в нос, рот… Вокруг хохот…
Слетел сон, сдернув и утащив за собой невидимую ткань. Поток продолжал литься. Теплый, терпкий, соленый. Он лился на лицо, шею, грудь. И снова на лицо…
Резко крутанувшись, Оула откатился в сторону. Сплюнул, утерся ладонью и огляделся. Круглолицый все еще поливал, мочился теперь уже прямо на пол. Закинув голову назад, он мелко трясся, хохотал в потолок. Рядом с ним, чуть присев, дергался, повизгивал желтозубый:
— Сло-он, сеанс-с, зу-уб даю-ю!.. — вырывалось у него через повизгивание.
Авторитет хохотал гулко, прерывисто, будто заводился и никак не мог завестись автомобильный двигатель. Он сидел на краю нар и был действительно огромным. Таких могучих людей Оула еще ни разу не встречал. Маленькая голова его, втянутая в широкие, покатые плечи, дергалась синхронно с порциями смеха.
— Сеа-анс! — с величественным кивком отвечал гигант.
Круглолицый закончил мочиться, не спеша стряхивал, выжимал из себя последние капли:
— Ну, детка, скажи «мерси», — сквозь смех говорил он, обращаясь к Оула, — за водные проце-дуры…, — и опять задергался в хохоте, закидывая вверх голову.
Когда вся мерзость содеянного дошла до Оула, в голове что-то щелкнуло, что-то переключилось, и пошел ровный, слегка нарастающий свист. Сознание отвернулось, закрыв глаза. Его место заняла ярость. Она и сняла предохранитель, удерживающий закрученную до предела пружину…, которая, получив свободу, подбросила Оула, отдохнувшего и посвежевшего за ночь, поставила на пол упруго и почти тут же послала его правую ногу в пах Круглолицему.
Он не стал смотреть и тем более слушать, как там счавкало, хрустнуло, лопнуло. Его взгляд переключился и ловил, как в прицел, благородный блеск желтого зуба, который исходил из
Все, Оула сорвался! Пружина раскручивалась и раскручивалась. Остановить его было невозможно. Он ничего не слышал и не осмысливал свои действия. Выстрели в него, отруби руку, остановится ли…
Уже не было красивого желтого зуба — красное месиво вместо рта. Но жесткий кулак опять влетел и утонул в нем, издавая звонкий шлепок, разбрасывая в разные стороны черные брызги.
Лишь на какое-то мгновение Оула замер, увидев перед собой великана, будто из старинного эпоса, один вид которого мог бы устрашить кого угодно. Что и происходило в жизни Слона, едва он появлялся на людях.
Не доведи Оула до такого состояния, он никогда бы и думать не посмел связаться с этаким «Утесом». Но в этот момент ярость не допустила даже малейшей возможности появления испуга или сомнения, энергия мощной пружины требовала действий, и неважно, кто встал на пути, да хоть два или три таких гиганта…
Отдохнувшее, тренированное тело почти без промедления ринулось на верзилу именно в тот момент, когда тот никак не ожидал, когда его появление вот в таких случаях всегда вызывало шок или замешательство у противника, комкало драку, заставляло врага споткнуться, начать прибрасывать шансы. Этого и ждал Слон, это всегда являлось переломом в ситуации, что делало его хозяином положения, и он вел себя соответствующе, как в посудной лавке.
Спокойно ломал челюсти, ребра, шутя раскидывал уже морально сломленного противника. К этому он давно привык и не сомневался, что так будет и впредь.
Кулак Оула провалился, ушел вместе с рукой чуть ли не по локоть в мягкий живот Слона. А тот лишь хэкнул на это, продолжая недоумевать наглости и упорству «чноса», как он определил его ночью. Оула кружил по тесному пространству, перепрыгивая через корчавщиеся, сломанные тела противников, увертываясь, с трудом избегая чудовищных рук гиганта. Все же где-то он понимал, не мог не понимать, что если он хоть раз попадет в эти руки, ему — конец.
– «Ан-нархист»?! — спрашивал, чуть запинаясь, запыхавшийся Слон. Он не сводил своих маленьких, колких глаз с Оула. — Ну, че молчишь, падаль! — шипел он в злобе. — Отве-ечай, су-ука! На ленточки пор-рву, дешевка!
Оула и не пытался вникать в то, что цедит сквозь зубы великан. Он кружил по камере ловко и легко, выбирал момент. Там, в подкорке, просчитывались варианты, при которых можно было хотя бы остановить это чудовище.
— Про С-слона слы-шал!? «Фрей» моченый?! — медвежатник заводился основательно, терял самообладание. Такого случая он не мог припомнить в своей пестрой жизни. — Те-бе конец, пад-ла!.. — уже брызгал слюной, запинался, измотанный Слон. Кидался то в одну, то в другую сторону, где только что был противник. — Сюже-ет, с-сука, на перо его, на пер-ро…! — глаза налились бешенством.