Оула
Шрифт:
Когда опомнились, остановились. Когда иссякли все силы, когда не могли и пальцем пошевелить, вернулись слух и зрение, и сознание.
Глеб едва успел на службу. И вот сейчас он был невесом. Не хотелось ни смотреть, ни думать, ни даже спать. Он который уже раз ощупывал трепетное, податливое тело женщины пальцами, губами…. То нежил, едва прикасаясь, то ломал, распластывал ее под собой…
Пулеметной очередью над самым ухом прогрохотал телефон. Глеб вскочил, зачем-то надел шапку и уже взялся, было за шинель, но опомнился и, побросав все на скамейку, схватил, наконец, черную блестящую трубку несмолкающего аппарата..
—
— Гдэ тибя носит, лэйтэнант!? — услышал Глеб слегка раздраженный голос начальника режима капитана Гордадзе.
— На месте я, Автандил Вахтангович, камеры обходил, — соврал Глеб.
— Ладна, слушай, дарагой, щас к тибэ двоых привидут, с этапа на Инту сняли, да…. Одного, маладого, он вродэ бы как нэмой или контуженный, да.… Ты слышишь, Якушэв?!
— Так точно, товарищ капитан!
— Так вот, маладого, я говорю, к Слону подсэли, да…. Пусть он его слэгка помнет, да…. А утром ко мне пришли. А второй пока у меня. Я его черэз полчасыка отпущу. И еще, втарого…, — и видимо спрашивая кого-то, кто был рядом: — Как говоришь, Фи-тыль? Да? Слушаэшь, Якушэв?!
— Да, да, товарищ капитан! — вновь бодро ответил Глеб.
— Втарого, Фитыль его кликуха, да…, втарого в отдэльный номэр, и чтоб он глаз не сомкнул, не прилег и не присэл, да…. Мне он тоже утром нужен вареным. Как понял, дарагой?!
Глеб в точности повторил распоряжение начальника и положил трубку. «Ну вот, отдохнул» — подумал он с сожалением, усаживаясь в кресло и понимая, что умиротворения, которое было до звонка, уже больше не будет. Взглянул на часы. Встал. Поправил гимнастерку, застегнул крючки на вороте. Гибко нагнулся и подтянул голенища сапог. Быстро выпрямился, поправил рассыпанные, слегка курчавые пшеничные волосы и зычным, командирским голосом окликнул дежурного надзирателя.
Трудно, родившись в городе на Неве, быть мальчишкой и не мечтать стать моряком, не мечтать о дальних походах, о загадочных странах, о завистливых взглядах гражданских и пылких женских сердцах.
Вся будущая судьба Глеба Якушева была предрешена еще в десять лет. Давний друг отца Николай Григорьевич Малыгин, капитан-лейтенант с корабля “Победоносный", погостил у Якушевых пару дней, рассказывая о своей службе, и увез с собой меленькое, трепетное сердечко Глеба. Увез в далекие кругосветные путешествия, в бушующие моря и океаны, в тропическую жару, где каждая капля пресной воды дороже золота, в арктическую стужу, где коварный лед так и норовит раздавить железные бока корабля. А еще туда, где ждут красных моряков угнетенные народы, где кровь и огонь, где бесконечные войны. Туда, где место подвигу, где только отважные советские моряки могут устоять перед стихией, победить коварного и жестокого врага!
С тех пор все сочинения в школе посвящались любимой военно-морской теме. На уроках рисования изображались корабли в дозоре и моряки на боевой вахте.
Идя со школы домой, Глеб выбирал менее людный маршрут и вышагивал строевым шагом, оттягивая носок и выпячивая грудь, задирая кверху подбородок и хлопая по пыльному асфальту со всей силы ступней. Перед зеркалом прикладывал к виску ладошку, мысленно выговаривая: — «Матрос Якушев по вашему приказанию явился!» или «Я приказываю!»
Вопрос кем быть для Глеба был решен. Противились родители, точнее мать, Наталья Михайловна, всю жизнь верящая
Глебу было безумно жаль мать. Но он не мог изменить детской мечте, да и не мыслил себя в другом качестве, иначе, чем военный моряк.
И все же из жалости к матери стал размышлять, присматриваться к другим военным училищам, не связанным с морем или рекой.
Однажды, зайдя с приятелем в университет, где читалась обзорная лекция на историческом факультете, Глеб задержался. Его потрясло выступление пожилого профессора. Высоченный, чрезвычайно худой, с прической великого Суворова он как поводырь вел за собой слушателей по древнейшим царствам Египта, цветущей Элладе, по знойным пустыням Палестины. Подробно, ярко и зрелищно описывал события тех лет, энергично жестикулируя длинными руками с горящими глазами «очевидца».
Каждый, кто сидел в зале, казалось на самом деле видит огромные полчища кочевников, как река, безбрежно разлившаяся в половодье. Им казалось, что они слышат храп тысяч и тысяч коней, стон земли под их копытами, визгливые, воинственные вопли степняков. Или будто сами участвуют в вылазке викингов на прибрежные мирные селения. Или вновь идут, вдыхая ароматы прошлого, по пыльным улочкам давно исчезнувших городов, которые считались «вечными». Слушатели словно ощущали на своих лицах соленые капли океанских волн, вырастающих на пути первооткрывателей новых земель.
В течение часа Глеб с остальными, кто слушал лекцию, был свидетелем того, как зарождались и тихо либо в страшной агонии умирали целые эпохи. Зарождались и вновь гибли. Он был ошеломлен!
На следующий день Глеб отнес документы на исторический факультет. Мать была в восторге, отец вяло пожал плечами и уединился со своими расчетами новой конструкции трактора, а Глеб стал готовиться к вступительным экзаменам. Поступив, учился с огромным желанием. Торопился стать историком.
Два года проскочили незаметно. Лишь с переходом на третий курс, и вплотную занимаясь специализацией, вдруг остыл. Сам пришел к заведующему кафедрой — кумиру всех студентов-историков Павлу Петровичу Постникову, с ознакомительной лекции которого и началась любовь Глеба к истории.
Он ничего не скрывал. Рассказал, как оказался в университете, как быстро и страстно увлекся историей. Но старая мечта и любовь пряталась где-то внутри и выжидала своего часа, терпеливо ждала, когда он переболеет новым увлечением, и вот теперь вернулась и поставила вопрос ребром.
Начиная со второго курса, Глеб все чаще и чаще стал прогуливаться по тем местам, где располагались военные училища или солдатские казармы. Замирал, глядя на марширующую в баню или кинотеатр роту. Как музыку издали слушал команды командиров и дробный шаг.