Отыщите меня

Мещеряков Григорий Александрович

Шел густой буран, вьюжило и посвистывал ветер. Многие мальчишки не добегали из-за этого до уборной, пристраивались где поближе или прямо за углом, у голой стены или у забора. Фаткул доставал из-за пазухи школьные пайки и передавал Вовчику. Тот брал с охотою.

— Наелся, Вовчик?

— Да, — говорит он.

— Еще хочешь?

— Хочу, — отвечает он.

— Тогда ешь, ешь…

Вовчик сопел и отпыхивался. Лениво дожевал, съел последние крошки и потрогал живот.

— Наелся, лопну… — говорит он.

— Хочешь еще?

— Да, — не отказывается Вовчик.

— Ешь вдоволь.

Он заглядывал за пазуху Фаткула, убеждался, что немного уже осталось хлебушка, и снова ел. Видно, он так и не узнает никогда, что значит быть сытым, и пока дают, надо есть.

— Вовчик, доедай до конца.

— Давай, — говорит он.

Весь хлебушек

доел, до последней крошки. Пузо его походило на футбольный мяч. Фаткул опасался, лишь бы заворот кишок не случился. Такое тут было как-то с Чибисом из шестого отряда. Тогда все перепугались и переполошились. Шустрый Чибис давно уже жил в детдоме. Он мог безбоязненно на время исчезать и отлучаться, покрываемый корешами. Своими уловками и хитростью достает всякую жратву, приносит хлебушка, сахарку, колбаски, но места свои заветные не разглашает. Кое с кем из корешей поделится, но чаще сам тайком съедает. Однажды он объелся черного хлебушка и попал в изолятор. Катался на кровати и на полу от страшной боли. Орал во все горло, что умирает, что резь в животе умопомрачительная, будто вот-вот разорвется брюхо, как пушечное ядро. Вызывали врачей, готовили на операцию в больницу, отпаивали микстурой, ставили грелки и уколы. Наконец выходили без хирургов, а потом и вовсе вылечили. Но Чибису неймется, опять таскает богатую добычу, которой обожраться снова в два счета можно. Бес с ним, с Чибисом, лишь бы у Вовчика потом не было маеты с животом.

— Тебя, Вовчик, не обижают, не лупят?

— Нет, — отвечает он.

— Может, кто дразнит?

— А как? — спрашивает он.

— Да мало ли кому что взбредет.

— Никто, — говорит он.

— Ты, поди, озяб? Пойдем?

Но Вовчик, пока не прожует, не уйдет.

4

С самого начала войны папка уехал в Красную Армию. Писал из-под Саратова, где формировалась их танковая часть. Потом почтальон часто стал приносить фронтовые треугольники, и мачеха с порога принималась читать письма. Сама писала еще чаще, чуть ли не каждый вечер после работы, словно дня прожить без этого не могла. Садилась к столу, брала чистый тетрадный листок бумаги, мечтательно и долго смотрела вверх. Она улыбалась своим каким-то радостным и очень светлым мыслям, как будто писала стихи, а не письма на фронт. Царапала пером, часто отрывалась и шевелила губами, разговаривая и диктуя себе самые нужные слова. Напишет, встанет, сунет ручку с пером Фаткулу и ласково скажет:

— Я тут тебе, сынок, на листочке местечко оставила для приписочки, допиши отцу о себе сам.

Он садится и выводит корявые буквы, складывает в слова, что, мол, здесь, в тылу, живется хорошо и папке волноваться не о чем. Но жилось им, по правде говоря, с каждым днем труднее и труднее. Мачеха работала как многожильная, в две смены. Уходила чуть свет и возвращалась после заката. Сначала усталость свою скрывала, но потом не смогла, прямо с ног валилась или засыпала на ходу.

— Ух ты, батюшки мои, да не уж это я вздремнула, — улыбнется виновато она, если нечаянно наткнется на какую-то утварь и та вдруг с грохотом упадет. Завод выпускал особые кирпичи для кладки каких-то печей на оборонных объектах. Мачеха рассказывала об этом серьезно и под большим секретом. Душевую на кирпичном давно убрали и приспособили под складской участок. По вечерам мачеха мылась дома в корыте, в котором обычно купала Вовчика. Раздевалась совсем догола и просила Фаткула спину помыть. Кожа у мачехи такая белая и нежная, что Фаткул каждый раз боялся поцарапать ее грубой мочалкой. Мыло выдавали на карточки, но так мало, что на одного Вовчика едва хватало. Поэтому больше натирались травами, какие мачеха распознавала и собирала недалеко от кирпичного завода.

Фаткул во всем помогал ей.

— Смиренное тебе спасибушко, сынок, — благодарно говорила она. — Истинная опора моя в доме родимом…

Вовчика рабочком с кирпичного устроил в ясли, и теперь каждый день Фаткул отводил его туда, а вечером забирал.

Эвакуированных к ним поселить не успели. Неожиданно занемогла мачеха, и в сельсовете не дали разрешения на постояльцев. С больным человеком при двух детях в доме не до квартирантов. Мачеха жаловалась на недуг во всем теле. От ломоты и боли в руках, ногах, пояснице стала много плакать, по ночам не спала и стонала. Врач сказал, что у нее какой-то артрит, или ревматизм, и надо долго болезнь лечить. Фаткул стал делать ей разные примочки на травах и народных средствах, прикладывал белую тряпицу с мочой Вовчика,

к ночи втирал скипидар. Мачеха терпела и благодарно улыбалась, боли на время отпускали, и она отдыхала, боясь пошевелить рукой. Ей выписали больничный лист, и на кирпичный она уже не ходила. Фаткул попросился вместо нее на работу. Мачеха слабым движением притянула его голову, несколько раз поцеловала в лоб, всплакнула и наотрез отказала. День ото дня ей становилось совсем худо и нестерпимо больно, она почти перестала шевелиться. Кожа покраснела и задрябла, на суставах стянулась, и было опасно дотрагиваться, чтобы не причинить новой боли. Приходили фельдшерица и три человека из сельсоветской комиссии, решили поместить мачеху в больницу. Она была готова чуть ли не отбиваться, лишь бы туда не ложиться, но сил никаких у нее не стало. Приехали, забрали ее и увезли в больницу.

Первое время приходила и присматривала в доме тетка из женсовета, два раза в неделю навещала, однако видно было, что и своих забот ей хватало по макушку. Фаткул вместе с Вовчиком ходили к мачехе каждый день под вечер и затемно возвращались домой. Больница находилась на окраине, в бывших господских дачах, огороженных низким заборчиком. Мачеха лежала в чистой, светлой палате, на белых простынях и подушках, о которых в своем доме с «до войны» забыли. Лицо ее исхудало, появилось много тонких морщин, волосы местами поседели, и она выглядела почти старушкой. Она смотрела на детей печальными глазами, каждый раз расстраивалась и спрашивала беспокойным голосом:

— Да как вы там-то без меня?

— Все как надо… — слышала она в ответ.

Врач сказал Фаткулу, что лечить ее болезнь трудно, возможно, сделают операцию или спишут на инвалидность. Неужели мачеха останется калекой на всю жизнь?

В письмах к отцу о болезни мачехи не было ни слова, ни намека. Писала она уже корявыми буквами, подложив под бумагу картонку от какой-то книжной обложки. Фаткул делал свои дописки и отправлял письма на фронт.

Месяц проскочил в заботах и беспокойствах, пошел второй. В дом зачастили комиссии и проверки из школы, сельсовета, с кирпичного завода. Они осматривали комнату, оценивали житье-бытье, много расспрашивали и уходили.

Передачи принимать мачеха отказывалась, как Фаткул ни уговаривал и ни просил ее. Порой она даже сердилась. Принесут ей кое-что в узелке, а она разволнуется, и красные пятна на шее выступят. Зря она так, ведь карточки отоваривали хорошо, выдавали и крупу, и сахар, иногда даже пряники. Однажды она сама передала в платочке печенье, что принесли ей от профсоюза с кирпичного завода. Сказала, что для Вовчика. Фаткул не хотел было брать и тогда впервые увидел ее совсем злой и недоброй. Он испугался и взял. Мачеха обрадовалась, переменилась в лице, повеселела. Попросила наклониться и поцеловала Фаткула. Так каждый день сидели они с Вовчиком у постели мачехи. Она смотрела на них, они смотрели на измученное ее лицо и слушали ее тихий голос. В последний приход мачеха заглянула прямо в глаза Фаткулу и тяжко выговорила:

— Фаткул, вас хотят в детдом поместить…

Ему бы осторожно ей сказать, что они с Вовчиком никуда не собираются отсюда уезжать и одну мачеху не оставят, но язык не повернулся.

— На временное жительство… Вдруг, поди, мне операцию сделают… А когда поправлюсь, назад вас возьму.

Видать, уже с кем-то порешили про детдом, уговорили мачеху, и она дала согласие.

— Не навсегда же, сынок, ненадолго, думаю. Там все же лучше вам будет. Как-никак, а постоянный пригляд и забота…

Чего больше боялся Фаткул, то и случилось.

— Прошу тебя, сынок, ты уж очень не упирайся и не дури, пожалуйста… — словно виноватая в чем-то, упрашивает она.

Если бы мачеха была здорова, то Фаткул так раскричался бы, что всю палату бы поднял на ноги.

— …Ты уж Вовчика никому в обиду не давай… И себя побереги… Оба вы теперь у меня как бы сироты, — говорит мачеха, и слезы стекают у самого ее уха, оставляя на подушке темные пятнышки.

Детдом, известное дело, в Богуруслане, и когда их отправят, мачеха не знает. Но через неделю Фаткула с Вовчиком уже везли по зимней дороге в Богуруслан на широких санях с сеном, закутав в тулупы, словно младенцев. Сборы были коротки. В доме оставили все как было, закрыли ставни и повесили на дверях амбарный замок. Путь до города неблизкий, скрипели полозья, болтались и бились по бокам вожжи. Фыркала лошадка, круп ее от испарины покрылся инеем. Где-то за снегами и белыми полями детдом. Какой будет там новая жизнь? Когда еще они возвратятся в родное Полюгино к родной мачехе?