Отыщите меня
Шрифт:
Мыться с мачехой Фаткул стеснялся, поэтому молчал и подчинялся ее воле. Она прижмет к себе покрепче, чтобы не выскальзывал из рук, или зажмет между ногами и будто плотным шелком окутает. Фаткул пошевелиться не смеет, руку поднять боится. А она ничего не стесняется, моет без устали, потом ополоснет водой, протрет ладошкою глаза, шлепнет по заднице и выпроводит в дверь одеваться. Сама выскочит в полутемный предбанник, поможет в чистом белье разобраться и назад бежит допариваться, домываться. Накажет Фаткулу, чтоб не бродил попусту, а скорехонько-прямехонько домой спешил и присмотрел за братом. Его она еще раньше помоет и отнесет в постельку. Распаренный и усталый
Перед самой войной мачеха ходила беременной. Она маялась тошнотой, часто тихо вздыхала, поглаживая большой живот. Папка тогда с ней, как с больной, обращался, не велел тяжести таскать и низко нагибаться. Однажды рано утром мачеха громче обычного охала и стонала. Папка сбегал за совхозной легковушкой и отвез мачеху в больницу. Через неделю в доме появился новый человек, крохотный и пискливый. Фаткулу с трудом верилось, что он живой, а не игрушечный. В первые дни, когда дома никого не было, Фаткул подходил близко к кроватке, с опаской дотрагивался до его щек, лобика, подставлял к рукам свой палец, и тот беспорядочно цеплялся, морщился и сопел. Смешно было наблюдать за ним.
— Это твой братик, — слышится голос мачехи. Фаткул неопределенно пожимает плечами, кивает и соглашается.
Дня через два папка степенно спросил:
— Ну, как, Фаткул, назовем его? Каким именем предлагаешь?
Фаткул долго не раздумывал, сказал сразу. Мачеха молчала. Папка, расхаживая по избе, долго о чем-то рассуждал, потом солидно сказал:
— У меня возражений нету. Владимир у нас в стране известное имя, многих знаменитых и великих людей так звали…
— И пусть будет по-ласковому Вовчик, — добавила мачеха.
Каким Вовчик приходится братом, родным или двоюродным, — спросить Фаткул так и не решился, а самому рассуждать пока ума не хватало.
Папка редко брал на руки Вовчика, все боялся, что уронит или не той хваткой возьмет. Целыми днями Вовчик лежал в зыбке, размахивал ручонками, хватался за развешанные цветные тряпочки, изредка смеялся и булькал голосом, но чаще во все горло кричал, словно кого-то подзывая. Папка вбил в потолок новый крюк, на котором покачивалась старая зыбка, обшитая чистой материей. В этой зыбке раньше нянчили Фаткула. Когда он подрос, зыбку спрятали в чуланку, вещи принято было в доме хранить, а не выбрасывать. Под зыбкой папка привязал длинную мягкую веревочку. Можно сидеть на табуретке, держать в руках книжку, читать или листать, раскачивая ногой зыбку.
Братья были совсем не похожи друг на друга, один черный и раскосый, а другой, наоборот, светленький, как солнечный зайчик с голубыми глазами. Может, с годами он тоже потемнеет? Но Фаткул все равно будет относиться к нему по-братски.
От мачехи известия в детдом приходили грустные, беспокойные. Уж очень она волнуется за Фаткула и Вовчика, как им там, вдалеке от нее, живется и не нуждаются ли в чем? Все письма проходят через руки завуча. Она сама диктовала Фаткулу, как мачеху успокоить. После того случая в коридорчике раму окна заколотили гвоздями и установили строгий надзор. Проникнуть в младший отряд стало невозможно. У каждой двери Карлуша посадила дежурных, самых верных подхалимов и фаворитов. У нее были свои приближенные, по нескольку человек из старших отрядов. Им она доверяла особо важные поручения. Называли их в детдоме «активистами», и они больше всего ловчились на доносах. Теперь Фаткул встречался
— Н-на…
— Нет, я не хочу…
Активистов нет, прятаться не от кого. Кто-нибудь придет, посмотрит с жадностью, попросит:
— Поделись?
— Братанчику принес, не моя пайка…
Пацаны понимают — святое дело, не выманивают. Вовчик жует долго, изредка поглядывает на брата. В уборную заскочил остроносый новенький, только вчера подстриженный наголо. Он был узкоплечий, длинный, на голову выше Фаткула, с большими красными ладонями. С ходу выхватил у Вовчика пайку. Фаткул на него сразу кинулся:
— Ты что?
— Пайки теперь носить мне, а не ему будешь, — властно и хрипло говорит остроносый.
— Ты кто такой?
— Из распределителя, у нас в приемничке такой порядочек.
— А это видел? — показал Фаткул рукою на ширинку и тут же получил оплеуху. Драться он не умел, но на остроносого прыгнул что было силы. Тот упал, Фаткул руками накрепко схватил его шею. Остроносый брыкался, махал руками, извивался, но вырваться так и не мог. Прижатый к земле, он словно был стиснут капканом.
— Вовчик, возьми вон тот острый булыжник! — прохрипел Фаткул.
Малыш нагнулся и взял обеими руками мерзлый осколок красного кирпича.
— Подойди ближе, Вовчик, к самой башке подонка, и подними над его рожей булыжник. Когда скажу, то урони прямо ему в глаз.
Вовчик подошел и поднял вверх кирпич. Остроносый неожиданно замер, перестал сопротивляться, дико заворочал глазами и вдруг заорал:
— Каюк! Убивают!
— Прибьем, если хоть раз сунешься!
— Отпусти, татарин, я посмеялся, а ты в натуре, — жалобно и боязливо проговорил остроносый, не спуская взгляда с рук Вовчика.
— Поклянись, гадюка!
— Гад буду, татарин! Я корешить с вами буду…
Фаткул отпустил и не успел подняться, как остроносый уже сиганул прочь, словно крыса. Вовчик бросил кирпич и стал дуть на руки, отогревать замерзшие кончики пальцев.
Больше остроносого Фаткул не видел, то ли он не вылазил из своего отряда, то ли не прижился в детдоме и удрал. Никто больше не покушался на хлебушек Вовчика.
Вовчик мог есть хлебушек без меры, сколько ни подавай. Он даже известку и штукатурку лопал горстями, еле отучили.
В школе на большой перемене ученикам два раза в неделю давали бесплатно по маленькому кусочку хлебушка. В пятом «в», куда ходил Фаткул, домашних училось больше, чем детдомовских. Многие из дома приносили свои нехитрые, но вкусные лакомства, от школьного хлебушка отказывались и отдавали детдомовским. Сами установили очередь, кому когда полагается. Один раз в неделю весь школьный хлебушек домашних забирал себе детдомовец. На большой перемене складывали ему в парту и уходили из класса, чтобы он спокойно съел и никто бы в рот не заглядывал. Фаткул этот хлебушек не съедал, а после уроков складывал все куски за пазуху и приносил Вовчику. От травяной добавки, мельничной пыли и отрубей хлебушек крошился, был горклый и глотался с трудом. Вовчик же съедал его с удовольствием и довольно быстро.