Отягощенные счастьем
Шрифт:
– Мисс Барбридж, говоришь?
– Он легонько поцокал языком.
– На месте твоей матери я бы его к такой работе и на пушечный выстрел не подпустил.
Выражение лица у него сделалось совсем иным, вместо печали и внимания теперь там было что-то очень и очень неприятное, неприятное настолько, что Мария не удержалась и, глянув в сторону уныло пьющих пиво шведов, сказала:
– Говорят, в Институте как бы опять сокращение.
– Сокращение?
– Дядя Дик перевел на нее удивленные глаза.
– Ах да, ну конечно, сокращение. Международное сообщество считает, что держать здесь столько
– А твою должность как бы все не сокращают…
– Мою? Ну конечно, нет.
– До него вдруг дошло.
– А-а, вон ты о чем… Брось, зеленоглазая, специалисты по рекламациям без работы не останутся.
– Он посмотрел на нее строго-внимательно, скользнул взглядом по грудям и вдруг сказал: - А ты знаешь, Мария… Оказывается, ты стала совсем уже большая!
Да, подумала Мария. Я, оказывается, стала большая. Более того, я стала настолько большая, что вы все даже представить себе не способны.
Она доклевала ложечкой мороженое, допила сок и, встав из-за стола, зачем-то отряхнула джинсы.
– Дядя Дик, я пошла?
– Да!
– Дядя Дик учтиво поднялся, склонился, как перед взрослой дамой.
– Большой привет отцу и маме! Скажи, что я зайду к вам. На днях зайду. Может, даже сегодня.
Не зайдешь, подумала Мария. Не знаю почему, но мне кажется, что теперь мы тебе не нужны. Теперь тебе от нас как бы одни только расстройства. С рекламациями проще…
Тем не менее дурное настроение окончательно покинуло душу, а вместе с дурным настроением исчезло и ощущение переполнявших ее сил. Дома же их станет еще меньше. И прекрасно - значит, в Хармонте сегодня не произойдет ничего сверхъестественного.
Взойдя на крыльцо родного дома, она порылась в сумочке, нашла ключ. Но потом бросила его обратно: в доме были гости.
Однако дверь уже открылась - мать, как всегда, почувствовала появление дочери.
– Заходи!
– Нет, - сказала Мария. Дурное настроение стремительно возвращалось.
Гута поняла все с первого взгляда.
– Опять что-нибудь в школе?
Мария кивнула.
Мать силой затащила ее в прихожую, прижала к груди. И Мария вдруг поняла, что грудь у матери гораздо меньше, чем у тетки Дины. И наверное, гораздо мягче…
– Доченька, надо потерпеть. Ведь выпускной класс. Нельзя тебе сейчас срываться. Недолго ведь осталось!
Наедине с матерью можно было забыть, что ты дочь Рэда Бешеного, и ручейки побежали по щекам сами собой. А вслед за слезами на нее обрушилась головная боль. Среди всех жалостей мамина жалость была самой пронизывающей и едва переносимой. От нее по-настоящему ехала крыша. Зато и силы таяли, как снег на майском солнышке.
– Гута!
– донесся в прихожую рев отца.
– Кто притащился?
Головная боль сразу уменьшилась - мамина жалость теперь разделилась надвое.
В гостиной звякали стаканы и бурчали мужские голоса. Языки говорящих со словами справлялись еле-еле.
– Кто там у него?
– спросила Мария, заранее зная ответ.
– Гуталин. Чуть
Гуталин - это было чулково. В присутствии Гуталина папка обычно смягчался. С Гуталином они всегда вспоминали прошлое - как папка таскал хабар из Зоны, а Гуталин его обратно затаскивал. Или как вместе били морду очередной жабе… Папка обзывал их совместные посиделки-воспоминания словесным онанизмом. А жабами обзывал тех, кого ненавидел. Из года в год жаб в городе становилось все больше. Ясен перец, мама жабой не была, мама была просто Гутой. Иногда - все реже и реже - как бы ласточкой. А она, Мария, так и осталась Мартышкой. «Мартышка ты моя!… Мартышечка ты этакая!…» Интересно, а как он называет ночью тетку Дину?
Мария вздохнула.
– Ничего, дочка!
– Мать ласково погладила ее по макушке.
– Все перемелется - мука будет…
– Гута!
– опять взревел папка.
– Кто там у тебя?
А Гуталин сказал заплетающимся языком:
– Стервятник Барбридж с того света явился… Хватит орать! Надо будет, зайдут, познакомятся. Давай-ка лучше еще по два пальца. За нынешнюю Зону…
– Нет, Гуталин, за нынешнюю Зону я пить не буду. Нынешняя Зона у меня вот где…
Мария сделала усилие, чтобы перестать их слышать.
– Иди-ка умойся!
– Мать принялась командовать.
– И за стол!
Мария пошла умываться, потому что зайти в гостиную с зареванным лицом значило вызвать у папки очередной взрыв бешенства. Он уже не раз ходил разбираться с дочкиными учителями и одноклассниками. А потом матери приходилось переводить Марию в другую школу.
Выйдя из ванной, она в гостиную все-таки заглянула.
– Ой, вот и школьница моя!
– обрадовался папка. Тут же посадил ее к себе на колени, прижал к груди.
– Здравствуй, Мартышечка моя!
Конопатое лицо его расцвело в улыбке.
Сидеть на коленях у папки было чулково. Как в детстве. От папкиных ласк не ехала крыша. Вот только в последнее время как бы изрядно стал донимать запах алкоголя. Впрочем, ради папкиного хорошего настроения стоило потерпеть. И, терпя, она потерлась носом о его небритую щеку.
– У-у, колючки!
Интересно, а тетку Дину он тоже сажает к себе на колени и она тоже говорит ему: «У-у, колючки!»?
– Здравствуй, Мария!
– Гуталин справился с приветствием не без труда.
– Ты все хорошеешь, девочка!… Пожалуй, и я на днях в Зону схожу. Попрошу, чтобы она сделала из меня настоящего африканца. А то - ни то ни се. Мулат, он и есть мулат!
– Сходи, сходи, - сказал папка.
– Хорошим станешь африканцем. Настоящим… Черным и мертвым.
– Смейся, смейся, - сказал Гуталин.
– Расист! Давай еще…
Папка нацедил в стаканы на два пальца, поднял Марию со своих колен, нежно шлепнул по заднице:
– Ну, иди поешь. Проголодалась, наверное.
Мария хотела было сказать, что заходила к Дине Барбридж. Но не стала. Папка не любил, когда о тетке Дине упоминал кто-либо еще, кроме него. А сам он тетку Дину как бы всегда ругал. Наверное, подозревал, что ее подблузочным пейзажем любуются и другие мужики, но поделать с этим ничего не мог.