Отвертка
Шрифт:
— Остается только решить, кого хотел зарубить убийца.
— Бросьте жребий. Он мог метить в кого угодно. Хоть в тебя, хоть в Стогова.
— А зачем ему это надо?
— А зачем ему надо было убивать Шона?
— Кончайте. Был с нами капитан? Вот пусть он этим делом и занимается. Ему за это зарплату платят.
— Можно, конечно, понадеяться на капитана… А можно…
Мартин словно бы говорил сам с собой. Он как будто оглядывался на то, что позавчера случилось в туннеле, и видел все до мельчайшей детали…
— Можете ломать голову над этим преступлением
Я пытался слушать его, а Вселенная скакала, как взбесившийся пони, и я не мог даже на секунду сосредоточиться, чтобы понять, что он говорит. Все вокруг расплывалось, и я не мог сфокусировать взгляд на лице Мартина.
Он говорил: «ждем… берем… всаживаем…», но попробуй пойми — сослагательное это наклонение (предположим, мол, что мы взяли) или чистосердечное признание?
Я пытался сосредоточиться, а Мартин все говорил. Его слова, словно волны тягучей реки, разбивались о мою прижатую к краю столика грудь, распадались на отдельные звуки и, поблескивая искорками, исчезали в бесконечном пространстве…
— Кто такой этот Шон? Его никто не знал. Ни мы, ни капитан, ни Стогов. Он появился просто для того, чтобы погибнуть у нас на глазах. Он не успел ничего сказать, ничего сделать — он успел только умереть. Его смерть — это символ. Загадка, требующая совершенно особого подхода. Если вы будете смотреть на нее как на обычное преступление, вы ничего не поймете. Но стоит вам забыть о логике и, отдавшись на волю воображения, пуститься в рассмотрение самых безумных версий, как разгадка обнаружится сама… Обнаружится сама…
Его слова были очень важны, я знал, что должен запомнить их все, ведь где-то в них таилась разгадка… Но орбиты светил, нарезающих витки вокруг моей головы, все сужались, и, чтобы не уплыть из реальности окончательно, я схватился за стакан с виски и залпом выпил до дна.
Наверное, это была ошибка. У виски был мерзкий вкус. И этот вкус был последним, что мне удалось запомнить из того вечера.
10
Телефон зазвонил ровно без двадцати десять. Он взорвался целым фейерверком мерзких звуков.
Стены рушились от грохота телефонного звонка, и обезумевшие жители в ужасе метались по улицам гибнущего Иерихона.
— Алё?
— Стогов? Ты что — спишь?
Это был Осокин. Я сказал, что сплю.
— А ты знаешь, сколько времени?
— Не знаю.
— Вставай, на работу опоздаешь.
— Мне не надо на работу.
— Все равно вставай.
— Леша, ты когда-нибудь слышал о такой штуке — называется «гуманность»?
— Что-то слышал, не помню, что именно. Плохо, дружок?
— Не то слово.
— Выпей апельсинового соку и прими душ.
Из
— Леша, чего тебе надо?
— Давно ты, Стогов, не навещал заболевшего друга.
— После сегодняшнего утра ты навсегда потерял право называться моим другом.
— Да? Жаль. Я, между прочим, хотел тебе помочь.
— Неужели ты сейчас привезешь мне пива?
— Пока ты пьянствовал, я отгадал загадку убийства твоего ирландца…
— Дай догадаюсь. Ты нашел на одежде убитого отпечатки пальцев Джека Потрошителя?
— Когда позавчера ты был у меня в больнице, то говорил, что топор всадили ирландцу в череп сзади. Так?
— Так.
— Справа и по самую рукоятку. Так?
— Так. Но имей в виду, если меня сейчас стошнит, виноват будешь ты.
— Тебя не удивляет, что топор всадили именно справа?
Я закрыл глаза и попытался сообразить — о чем это он?
— Леша, ты о чем?
— Подумай сам. Ты стоишь и смотришь в затылок парню, который стоит прямо перед тобой. Представил? Берешь топор, замахиваешься… С какой стороны ты замахиваешься? Неужели не понимаешь? Любой нормальный человек замахнулся бы правой рукой и всадил лезвие в ЛЕВУЮ сторону затылка. Понимаешь?
— Нормальные люди вряд ли стали бы махать топорами в абсолютной темноте.
— Не тупи. Я имею в виду, что убийца был левшой. Он замахнулся с левой руки — потому топор и оказался справа.
— Запиши — я дам тебе телефон гувэдэшника, который выдает лицензии частным детективам. Нельзя зарывать такой талант в землю.
— Тебя не интересует разгадка этой истории?
— Меня сейчас интересуют две вещи.
— Какие?
— Во-первых, стакан холодной воды.
— А во-вторых?
— А во-вторых, еще один стакан холодной воды.
— Больше ничего?
— Больше ничего.
— Сволочь ты, Стогов. Я ведь помочь тебе хотел…
— Помоги своему лечащему врачу. Назови всех девушек, с которыми у тебя была связь за последние полгода.
— Это невозможно. За последние полгода у меня было больше ста девушек. Всех разве запомнишь?
Я положил трубку. Рухнул лицом в подушку. В голове грохотали взрывы — девяносто в минуту. Болело, кажется, все — от затылка до кончиков пальцев ног. Плюс немного поташнивало.
Я повернулся на спину и прислушался. К тому, что происходило внутри, прислушиваться было противно, и я прислушался к тому, что происходило снаружи.
В квартире кто-то был. На кухне бубнило радио. В душе слышался плеск воды.
Оторвать голову от подушки и сесть было все равно, как если бы я решил руками остановить Луну. После того как встал с кровати, я еще раз испытал, что именно чувствуют младенцы, только-только овладевающие искусством ходьбы.
Похмелье — это всегда тяжело. Но когда похмельное утро начинается с неожиданностей — тяжело вдвойне.
Как-то я проснулся оттого, что радио в комнате хорошо поставленным голосом проговорило: «Московское время — два часа дня. Передаем криминальную хронику. Вчера оперативники задержали на Московском вокзале двух оборотней…»