Отвергнуть короля
Шрифт:
Гуго медленно раздел жену, одевая в поцелуи вместо сорванных предметов одежды. Он исследовал ее кожу, оценивая гибкие линии тела глазами любовника и художника. Ноги Махелт были длинными, а груди оказались маленькими и округлыми. Гуго легко мог взять их в ладони, как согретые солнцем яблоки. Соски были восхитительного розовато-коричневого оттенка. Он поцеловал изящные ключицы, тонкую бледную шею и насладился мерцанием весеннего солнца на ее коже. Потом стянул через голову котту, взял руки жены и положил поверх своей рубашки. Махелт уловила намек и развязала завязки. Гуго снял рубашку, и их взгляды на мгновение встретились,
Махелт уже видела мужа полуодетым, но никогда столь близко. Прежде они ласкали друг друга, не снимая одежды, и она впервые прикасалась к его обнаженной коже. Гуго был гибким и мускулистым, хорошо сложенным. Его волосы окружал ореол солнечного сияния, и казалось, что оба они сотканы из света.
Розовые лепестки были влажными под ее бедрами и ягодицами, а простыни прохладными и нетронутыми. Махелт поежилась, ее руки покрылись мурашками.
– Вы замерзли?
– Нет…
Дрожь пробежала по ней от головы до ног. Девушка увидела свое собственное свечение, отраженное в его взгляде и вернувшееся к ней стократ.
– Гуго… – прошептала она и коснулась его волос, прежде чем уткнуться лицом в лихорадочное биение пульса на шее мужа.
Махелт чувствовала, как бешено колотится его сердце и ее сердце бьется в унисон. Пока они гладили друг друга, ласкали и целовали, ей начало казаться, что они являются одним целым. Одна плоть, какой, по словам Церкви, становятся муж и жена после принесения брачных обетов. Сотворена из ребра Адама. Ощутив покачивание его бедер, Махелт ответила тем же. Гуго ахнул, положил жену на себя и запустил пальцы в ее густые волосы, одновременно яркие и темные. Ощутив его восставшую плоть, Махелт задрожала от возбуждения и страха. Она не любила чувствовать себя загнанной в угол, а потому осмелилась шагнуть вперед, ей вдруг показалось, будто она очутилась в гуще битвы и это был единственный способ выжить.
Но Гуго усмирил нетерпение и воспользовался собственным опытом, чтобы подчинить Махелт своей воле. Он вошел в нее, и солнце заиграло на их телах, двигавшихся в коконе света. Гуго целовал веки, нос, шею и губы жены, соотнося каждое движение губ и языка с движением бедер. Аромат надушенных простыней, едкая нотка их общего пота, пряный запах ее волос наполняли каждый его вдох и становились его частью. Гуго ощутил, как Махелт напряглась под ним, молотя головой о валик, и понял, что развязка близка, но он хотел, чтобы происходящее сейчас длилось вечно, потому что оно было совершенно и, возможно, никогда больше не будет таким. Гуго заключил жену в объятия, и она обхватила его ногами и в свою очередь вобрала его, отдавая и получая и снова отдавая, сливаясь в одно целое.
После ослепительной вспышки облегчения Гуго повернулся на бок, чтобы не раздавить жену своим весом. Ее ладонь ласкала его вздымающуюся грудную клетку.
– Сердце вырвется из вашей груди, – пробормотала Махелт.
– Тогда вы заберете его на хранение. – Гуго погладил ее по волосам. – Так и должно быть, ведь оно принадлежит вам.
Когда на него снизошла умиротворенная усталость, Гуго ощутил, что в мире может происходить что угодно – ему все равно. Лишь бы они с Махелт остались здесь навсегда.
– У меня есть жена. Моя женщина, – с улыбкой добавил он.
Махелт зарделась, когда он произнес «моя женщина». Потому что теперь она действительно ощущала себя
– Мой муж, – ответила она. – Мой мужчина.
В последующие дни Гуго брал Махелт на верховые прогулки по поместью и показывал ей поля, леса, овечье пастбище. Он баловал жену маленькими сюрпризами: изящное кольцо в виде двух соединенных рук, венок из роз на голову, шелковые подвязки для чулок и золотые ленты для волос. Они играли как дети, занимаясь любовью при открытых окнах, на залитой светом кровати, до изнеможения и пресыщения, – на этот раз некому было их останавливать или бросать суровые взгляды.
Однажды в поместье заглянул путник, направлявшийся в Йорк. В его заплечном мешке лежали драгоценности: блестящий черный гагат, гранаты и балтийский янтарь.
Гуго в особенности очаровал неправильной формы кусок янтаря, в котором виднелось странное насекомое, словно утонувшее в меду. Детали были такими отчетливыми, что можно было разглядеть изящные жилки на расправленных крыльях и тонкие волоски на ножках. Гуго купил янтарь у разносчика, а также темно-красный гранат для отцовской шляпы и большой голубой камень – вставить в подвеску для матери. И жемчуг для Махелт, чтобы пропустить сквозь волосы, будто звезды.
Разносчика звали Мэтью. Он оказался словоохотливым молодым человеком, который хотя и сознавал собственное место в этом мире, но не раболепствовал и весьма гордился своим ремеслом. Мэтью надеялся продать б'oльшую часть камней ювелирам из Йорка.
– Вам надо быть поосторожнее, – предупредил его Гуго. – Вас могут ограбить из-за содержимого вашего мешка.
– Ограбят так ограбят, – пожал плечами Мэтью, – но со стороны я выгляжу бедным разносчиком, который не стоит внимания. Я не ношу богатой одежды, у меня нет доброй лошади, только ослик и простое вьючное седло.
Гуго кивнул. Слова торговца заставили его задуматься. Возможно, Мэтью стоит привечать, на случай если понадобится отправлять послания отцу или кому-либо другому не столь очевидным образом, как с гонцом в ливрее Биго.
Махелт открыла глаза и, очнувшись от сна, выглянула в открытые ставни. Ей нравилось, как лившийся в окно свет менялся в течение дня – от белого к золотому и охряному. Гуго спал рядом с ней, его спутанные волосы были пронизаны солнцем, окруженные блестками щетины губы расслабились. Острый приступ любви пронзил Махелт от сердца до лона. Прошлой ночью Гуго сказал, что пора возвращаться во Фрамлингем. Она знала, что муж прав, но стремилась насладиться оставшимися днями и выжать их до последней капли золота, поскольку, когда они вернутся в Суффолк, их жизни немедленно будут скованы долгом перед другими. Махелт как раз размышляла, не разбудить ли Гуго поцелуем, когда услышала во дворе стук копыт, звон упряжи и добродушный обмен шутками.