Отступник
Шрифт:
Все четыре крепких сруба с высокими двускатными крышами, соединенные между собой дощатыми мостками, своеобразным фортом возвышались над спокойной гладью мутной воды. Каждое строение стояло на мощных сваях, концы которых уходили глубоко в ил. Больше десятка опор под каждой избой! Бревна, из которых были срублены избы рыбарей — толстые, прочные, почерневшие от сырости, таких в местных окрестностях днем с огнем не отыщешь. А тут целый укрепленный форт возвели! Молодцы. Вон и изгородь на берегу из бревен с заточенными концами поставили. Укрепились отлично, с умом к делу подошли. С реки никто не подберется –
От крепкого домины, где мило содержали меня, через перекинутые мостки мы добрались до соседствующего здания – точно так же устроенного, словно брат-близнец. Чуть дальше – третий дом, а за ним и четвертый. Вместе они образовывали квадрат, в центре которого, покачиваясь на отблескивающей масленой чернотой жиже, покоилось длинное, проржавевшее насквозь плавучее средство с покрышками, навешенными на боковинах. На борту посудины три оборванца в брезентовых куртках поправляли плетеную из тонкого металлического троса сеть. Видимо, готовились к выходу. Там же покоились огромные багры. Оно и правильно – ту рыбешку, что в реке водится, только этой сетью и остановишь. А лучше еще для пущей уверенности из обреза крупной картечью в башку с мерзкими щупальцами шмальнуть.
У входа в избу крутилось пара женщин неопределенного возраста в серых хламидах. Подойдя вплотную, я заметил, что женщины не просто топчутся у входа, а в поте лица, не разгибая спинушки, законопачивают зияющие щели между бревнами мхом.
Фыркнув что-то на женщин, один из бородачей лениво постучал в низкую дверь. Воспитанный, однако! В небольшое оконце, отварив прочную раму, высунулась помятая рожа с оспинами на широком носу.
Ты глянь! То ли выпендриваются, мол, по уставу живем, то ли и впрямь уж слишком строг их Барин.
– Степан, отворяй калитку! – Прогудел один из конвоиров.
– Хлопцы ужо и с гостем возвратились! Энто мы мигом! – Помятая рожа Степана быстро исчезла в чреве избы.
Дверь, не издав ни малейшего скрипа, отварилась, и покрытый оспинами широкий нос Степана, словно вынюхивая что-то, высунулся наружу. Поводив носопыркой по сторонам и убедившись, что все в полном порядке, Степан жестом пригласил проходить в избу. Хотя, собственно, что должно было быть не в порядке? Они же на своей территории.
В спину ткнули, причем приложились уж очень сильно. Дубиной что ли?
– Двигай! – Пробасил «вонючка».
В отличие от моей темницы, тут было светло – коптя потолок, горело сразу четыре керосиновые лампы. В центре комнаты возвышался колченогой стол, за которым восседал рослый мужчина средних лет, но с уже достаточно припорошенной сединой головой и тяжелым взглядом из-под пышных бровей. Мужик погладил такую же седую бороденку и жестом указал двум бугаям остаться за дверью. Степан бесшумно проскользнул в проем и исчез где-то за огромной печью. Рядом с седым сидел краснолицый, уже раздобревший от выпитого мужичок – обладатель изрядно ожиревшего тела и двойного подбородка. Толстяк был гладко выбрит, и его лицо при свете лам поблескивало потом. Он тяжело дышал, то и дело обтираясь огромной ветошью, лежавшей рядом, на скамье.
– Ну, проходи, мил человек, гостем будешь! Вон, падай туда. – Седой указал на крепкий табурет, приставленный к столу. – В ногах правды нет! –
Я присел за стол, всматриваясь в лицо Седого. Оно выглядело усталым и каким-то осунувшимся. Под глазами выпирали мешки, кожа лица была высохшей, будто ее обладатель натянул маску. Зато глаза светились энергией и неведомой силой.
– Ну, так что привело тебя в Городок Старателей? – Седой вопросительно взглянул на меня.
– Дела есть, только не тут, проездом я.
– То есть? Ты хочешь сказать, что ты не с этими? – Седой прищурился, его глаза блеснули не добро.
– А то и есть, что я не с тем народом, который в городке управителя ухлопал.
Седой растеряно мотнул головой.
– Так вот, мне эти дела ни к чему. – Продолжил я. – На Мост мне надо, а тут такая заварушка на переправе. И что за эпидемия страшная такая?
– Допустим, правду ты говоришь. Теперь что думаешь делать? – Седой, игнорируя мой последний вопрос, задал свой.
– А что тут думать? Товарища своего искать надо, вместе мы через переправу пройти хотели. – Тут я не упустил шанса. – Может, кто из ваших рыбарей видел его? Рослый такой цыган со следом ожога на лице.
Седой напрягся, вытянулся, сжал кулаки.
– А звали цыгана как?
– Гожо.
– Гожо говоришь? Вот цыганское племя!
– Вы знакомы?
– Еще бы! Вот Гожо, ай да сукин сын! Дык, когда-то он мне помог в этом городишке подняться! Что же, друг моего друга и мне друг! – С этими словами Седой, отодвинув крепкий стул с резной спинкой, поднялся и протянул мне руку. – Меня Барином кличут, рад знакомству.
После этих слов напряжение в комнате пропало. Из-за печи высунулся Степан, шмыгая широким носом, водрузил на стол вкусно пахнувшие яства и початый бутыль мутноватой горилки. Добавил к уже имеющимся на столе кружкам еще одну, адресованную мне и с особой аккуратностью разлил огненную жидкость.
А дальше мы пили, ели и очень долго беседовали. Из разговора с Барином я узнал многое о его жизни. В городе он был не последним человеком, а вполне уважаемым горожанином. Завязав с криминалом, стал известным предпринимателем и зажиточным торговцем, который был вхож в ближний круг самого управителя. Как и многие, он исправно платил налоги и щедро отстегивал на содержание наемной охраны. И в отличие от многих других, ставил все свое сбережение на развитие поселка рыбарей, видя в торговле речными продуктами будущее своего дела с достаточно надежным доходом. А посему, когда в городе начались неурядицы, он и его приближенная свита, состоящая в основном из амбалов, вроде тех двух бородачей, отправился сюда, за возведенную по его приказу изгородь. Конечно, он не отрицал, что влиятельная знать городка назовет его, честного торговца Барина трусом. Но в тот момент, когда в городе шли ожесточенные бои, а вместо разъяренного и озлобленно народа на улицы хлынули профессиональные наемники, выбора особо не было.