Отступник
Шрифт:
Дикарь промычал, в знак согласия.
– Ну вот и ладненько!
Освободившись от металлического кляпа, следопыт с трудом хватал воздух и сильно пыхтел. Как я не заметил, он же чуть не задохнулся! Из разбитого носа сочилась струйка крови. Он попытался приподнять голову и тут же всхлипнул, кусая нижнюю губу.
Колено по-прежнему давило на грудь, а острие клинка врезалось в плоть.
– Ну так что, ты видел цыгана? – Повторил я.
– У солдат, однако, в плену. – Следопыт хрипел и тяжело дышал, шмыгая носом. Потом вдруг резко разрядился в бесконечной тираде: – Мы, однако, когда небеса на нас обрушаться
– Ну вот и разобрались! Так что, как не крути, а объединяться нам с тобой надо. Товарищей наших нужно выручать. – Я поднялся, отстранился от распластавшегося на земле кочевника и отошел в сторону, при этом стараясь не выпустить его из виду.
Только сейчас я обратил внимание на босые и неестественно огромные ступни, между пальцами которых виднелись перепонки. Мордой меня в холмовейник! Как всегда, если личико получилось смазливым, то над ногами Создатель и вовсе не принимал ни какого участия, отдыхая в сторонке. Мутация, одним словом.
– Чего, дружище, на такие лапы и башмака нормального не подобрать? – Съязвил я, сам того не желая.
Мутант, поправив измазанный жирной грязью плащ, подобрал копье и косо стрельнул недобрым, разгневанным взглядом.
– Великие духи Донной пустыни, однако, наградили меня особенным даром. – С долей надменности в голосе пробасил Следопыт.
– И каким же это даром? – С любопытством поинтересовался я.
– Моя может ногами, однако, ощущать живые существа на отдаленном от меня расстоянии. Слушать их шаги, и даже дыхание!
– Да брешешь! – С нескрываемым удивлением на мокром лице подытожил я.
– Моя, однако, врать не умеет. Куч знатный следопыт и воин!
– Чего же тогда, ты, знатный следопыт Куч, своими чувствительными подошвами меня не почуял?
– Так тут столько лишних шумов, что моя совсем запутаться. Да дождь, однако!
Мутант-следопыт, стоявший предо мной, имел способность ощущать на расстоянии передвижение мутафагов, людей или мутантов. Он подошвой своих огромных ластов принимал неощутимые для нашего восприятия вибрационные толчки и колебания земли.
То, что он не смог определить меня, я с лихвой компенсировал моей неосторожностью и проклятой ямой с грязевой жижей.
– Ладно, чувствительный ты наш, нужно действовать. Пока мы тут лопочем да ластами твоими распрекрасными любуемся, дурни с подковой на флаге парней наших в танкер свой погрузят, да в замок свезут. А из замка, хоть в портки гадь, нам их так просто не вытащить. – Толи от бесконечных передряг и диких напрягов, а может просто от усталости, меня понесло глумиться над ластоногим мутантом.
Глава 17. Спасение
Дождь практически прекратился, сменился противной моросью. Теперь в ямах и рытвинах искореженного асфальта маслянисто поблескивала вода. Стало свежо. Видимость, наконец, оказалась вполне приличной. Перемещаясь рывками от одной груды мусора к другой, мы обогнули развалины здания и подобрались вплотную к пустырю. Устроившись за сгнившими остовами наваленных в кучу машин, стали рассматривать открывшееся перед нами пространство.
Ластоногий за весь путь не проронил ни слова. На миг, я даже заволновался, не случилось ли с ним чего. Может,
Радовал тот факт, что следопыт двигался бесшумно, ловко и не создавал особых помех. Иногда я даже оборачивался, чтобы в лишний раз удосужится, что он рядом. Иногда Куч выскакивал передо мной, рукой подавая сигнал о полной остановке. Приседал на одно колено, замирал, и некоторое время вслушивался.
На пустыре, кроме уже знакомого мне танкера, плюющегося копотью, стоял грузовик. Громоздкая машина была обшита бронированными стальными листами, на дверце кабины красовалась небрежно намалеванная желтой краской подкова. Управляющего или еще кого, кто мог сидеть внутри чрева этого монстра, видно не было, потому что вместо лобового стекла у грузовика была бронированная пластина с узкой смотровой щелью. Рядом с ней торчало черное жерло короткоствольного пулемета. Грузовик монотонно тарахтел двигателем, задний борт был откинут, упираясь краями в землю, и по этой импровизированной аппарели два бойца, обтянутые черной кожей, втаскивали бездыханное тело одно из дикарей.
– Тео… – Протянул чуть слышно следопыт. – Он мертв?
Говорит! Это уже радует. Значит, не замкнулся.
– Жив, конечно. Зачем им мертвяка в кузов тащить? Вырубили, наверное. – Шепотом предположил я, косясь на Ластоногого. Тот, мотнув головой, принялся тереть свой шрам. Волнуется.
У танкера двое в промокших темных шлемах возились с гусеничными траками. Рядом с ними, присев на бетонный уступ, восседал третий танкист, умело мусоля самокрутку. У его ног крутилась маленькая, затрепанная дворняжка, звонко тявкающая и с вожделение наблюдающая за действиями хозяина, то и дело бодро помахивая куцым хвостиком.
Наблюдая за резвящимся у ног хозяина песиком, я сразу не обратил внимания на появившуюся возню у грузовика.
Куч, ткнул локтем в ребра:
– Глянь, однако, наших ведут!
Солдаты бесцеремонно, с чрезмерной жестокостью выволокли три избитые, измазанные в грязи фигуры. Распознать их было невозможно. Все трое с трудом держались на ногах. Стоило солдатам, которые придерживали пленников, отойти, и изможденные тела пленников повалились бы в грязь. Но бойцы не собирались отходить. Они, как послушные псы, ждали очередного приказа от появившегося за ними офицера в черной, подогнанной по статной фигуре форме и высоких сапогах до колен. На холеном лице с тоненькой полоской усиков под клювообразным носом читалось презрение ко всему, что тут происходит. Словно надутый павлин, офицер вальяжно продефилировал перед пленниками и выхватил из деревянной кобуры, висевшей на боку, вороненый маузер.
Поросячьи глазки бегали от одного прихваченного им трофея к другому. Он, приставив ствол маузера ко лбу одного из пленников, разместившегося по центру троицы, громко рявкнул:
– Где расположились основные силы противника?
В ответ один из пленников, тот, что стоял, справа от офицерской мишени, громко расхохотался:
– Слышь, офицер, а ползуна тебе в задницу для профилактических работ не надо?
На моем лице нарисовалась улыбка. Я с облегчением вздохнул, осознавая, что мой товарищ жив.