Отряд "Омега"
Шрифт:
— Хороший тросс, Идин-ага. Возьмем с собой, можно? Или я его назад верну?
— Не надо, — поспешно ответил Борис, — в смысле, возвращаться не надо. Пошли к машине.
Машина у Бориса была, конечно, большая, но девять человек в ней все равно поместились еле-еле. На заднем сидении уселись Хафизулла, Пурдзан и Мин-хан, а девушки — у них на коленях. Василий и Ольга втиснулись спереди, рядом с Борисом. Ольга не захотела садиться к Василию на колени, но сидели они так тесно, что Василий постоянно чувствовал левым боком ее теплый бок.
— Главное,
Но никаких помех по пути не было. Борис старался ехать по узким улочкам, редко пользуясь проспектами. На каком-то мосту впереди показался мотоцикл.
— Прибавь-ка, — тихо сказал Василий.
Борис помотал головой.
— Да мало ли в Москве мотоциклов…
Но он и сам уже заметил белую повязку на голове мотоциклиста. Увеличил скорость…
На мотоцикле был Освальд!
Борис даже зарычал:
— Удача! Держитесь крепче.
Освальд оглянулся. Оскалился, хотел свернуть — но свернуть с моста было некуда. Борис дернул руль, машина крылом толкнула мотоциклиста. Мотоцикл ударился в ограждение моста, Освальда вышибло из седла и он, кувыркаясь, полетел в темноту.
— Жаль, мост через реку, а то если бы через железную дорогу, то можно не беспокоиться.
— Выживет? — спросила Ольга.
— Живучий, сволочь. Ну, надеюсь, не всплывет. Хотя, говно всегда всплывает.
Машина мчалась по пустым улицам. Небо потеряло мутно-черный цвет, начало голубовато светлеть.
— Куда едем-то? — поинтересовался Василий.
— К Мишке Карловацкому. Не знаю, что он скажет. Мы посреди ночи врываемся. Но ты, Вась, ему улитку покажешь — он за это нас простит.
Длинный пятиэтажный дом, где жил Карловацкий, находился в глубине дворов. Дверь на четвертом этаже оказалась не заперта.
— Не спит. Хорошо. Заходим.
В воздухе тяжело плавал сладкий дым от зажженых ароматических палочек. По стенам висели пестрые картинки — какие-то символы, кажется, индийские и дунганские, а также изображения различных богов, человекообразных и не совсем. Михаил Гаврилович Карловацкий стоял в глубине комнаты, склонившись над обнаженной дамой лет пятидесяти. Самому Карловацкому тоже было лет пятьдесят. Голый по пояс, абсолютно лысый, в длинной черной шелковой юбке он походил не столько на "народного целителя", сколько на дэва-людоеда из восточнотурецкой сказки. Это впечатление подкреплялось громадными мускулами, побольше, чем у Пурдзана, и радостно-плотоядной улыбкой.
Жертва, пятидесятилетняя дама, лежала на твердой широкой кушетке лицом вниз. Карловацкий заламывал ей руки за спину и приговаривал:
— Потерпи, Машка, сейчас, сейчас… Так, теперь сама гнись!
Дама выгнулась колесом и застонала.
— Еще добавь! Еще! — орал на нее Карловацкий. Потом сказал спокойно:
— Ну, все. Готово. Как радикулит?
— Прошел, — жалобно ответила дама. По ее морщинистым щекам пробежали сверху вниз две черные дорожки — слезы, смешанные
Врет, наверное, тетка, решил Василий. Просто повторять боится.
Карловацкий накинул на даму халат. Оглянулся. Расплылся в своей плотоядной улыбке, показав ровный блестящий ряд искуственных металлических зубов.
— А, Боря, привет! Толпа — это с тобой?
— Со мной, — Борис развел руками, — ты извини, Миш, что поздно…
— Уже рано. Полпятого, я встал как раз, а тут Марию прихватило. Машка, давай на кухню, чайник там…
"Машка", охнув, поднялась с кушетки. Кивнула гостям, застегивая халат, и заспешила на кухню.
— Проходите, залазьте туда.
Карловацкий отошел в сторону, пропуская гостей, и тут Василий понял, что он — хромой, причем хромой, скорее всего, от рождения. Из-под юбки выглядывали высохшие скрюченные подошвы босых ног.
Все расселись, кто на полу, кто на кушетке.
— Проблемы у нас, Миш, — повторил Борис и сказал по-турецки Пурдзану:
— Смотай тряпки.
Пурдзан снял плащ, смотал тряпки с копыт и тюрбан с головы.
— Ого!.. — удивился Карловацкий. Но не испугался.
— Это болезнь такая? Ты, брат, наверное, Бога ненавидишь, поэтому…
— Это его нормальный вид. И по-русски он не понимает.
— Ясно. А то я слыхал, как один мужик решил сдуру, что он — свинья. Так у него пальцы на руках и ногах срослись, стали, как копыта. И нос загнулся, типа пятачка. Может…
— Нет, — остановил Карловацкого Борис, — Пурдзан — правоверный мусульманин. Хорошо, что он тебя не понял, а то бы за свинью начал драться. Проблема другая. Я просто Пурдзана решил тебе показать, чтобы ты въехал: тут никаких шуток.
— Понимаю.
— Вот. Смотри. Вась, покажи Мишке улитку. Не потерял?
И Василий протянул Карловацкому золотую улитку. Блики золотого света упали на лица нарисованных богов.
— Помнишь, Миш, я тебе говорил про Институт Сенеки?
— Да.
— А ты стал гнать про памирских улиток.
— Помню. Я такую видел на Памире. Залез на гору, там в пещере какой-то дед торчит, отшельник…
— Вы можете подниматься в горы? — удивился Василий.
— А что?
Карловацкий рассмеялся.
— Ты не смотри, что я колченогий. Бегать не могу, это точно. А по горам — милое дело. Так вот, дед меня не прогнал. Мы с ним поговорили. Он мне картинку показал, вот такую. Я срисовал, как умел.
Карловацкий порылся на книжных полках среди многочисленных папок и брошюр. Наконец, он вытащил клочок бумаги. А на клочке была нацарапана рыба — с четырьмя ногами, двумя руками и в шапке, похожей на византийский шлем.
— Вот, — сказал Карловацкий, — не знаю, что это. Дед говорил, что звать — Карсабала, вроде как бог путешествий. Не простых, а на золотом коне. И еще показал такую штуку, объяснил, как пользоваться. Он сам не пользовался, это только один раз можно сделать. Прикладываешь ее ко лбу и думаешь о том месте, куда тебе надо.