Отряд "Омега"
Шрифт:
А ритуал, проходивший на помосте, не имел, казалось, к Припегалле никакого отношения. Удильщики держали свои узелки над головами. Человек, не переставая дуть в один конец Калюки, направлял другой ее конец, украшенный изображением рыбьей головы, поочередно на каждый узелок. Удильщик на табурете сидел неподвижно. Потом хлопнул в ладоши. Человек прекратил дуть, а удильщик продекламировал несколько четверостиший на непонятном языке. Снова хлопнул в ладоши. И человек продолжил сой "концерт".
Так повторялось несколько раз. Наконец, удильщик в последний раз хлопнул
Остальные удильщики встали с колен, прицепили узелки к поясам и гуськом молча вышли в боковую дверь — но сразу вернулись, уже не гуськом, а толпой, что-то удовлетворенно бурча. Последние двое удильщиков несли большой чан и множество чашечек, сделанных из осиных гнезд. Чан водрузили на помост, разобрали чашечки. Каждый зачерпнул что-то из чана и принялся пить мелкими глотками. Голый удильщик присоединился к остальным — тоже взял чашечку, зачерпнул свою порцию и сел с ней на землю, привалившись широкой синей спиной к помосту.
Человек аккуратно положил Калюку на опустевший табурет, взял сразу две чашечки, зачерпнул. Одну выпил залпом, а вторую, соскочив с помоста, понес… Ольга поняла, что он несет чашечку ей.
Присев возле связанной принцессы, человек обратился к ней по-гречески. Говорил он с жестким акцентом — но это был явно не турецкий и не русский акцент. Скорее всего — акцент какого-то местного языка.
— Ваше высочество, не сердитесь. Прошу вас отведать моего варева.
— Развяжите меня, — потребовала принцесса.
— Не могу, — ответил человек и прибавил по-русски, — я же тебя знаю, крестница. Начнешь ногами махать, Цир-Цир расплещешь. Пей так. Давай помогу.
Ольга замотала головой. Потом оглянулась вглубь зала. Всюду лежали связанные курсанты. Некоторые не шевелились, но многие извивались, пытаясь освободиться — кто-то вяло, а кто-то яростно. В темноте они были похожи на толстых червей, копошащихся в мутной жиже.
— Не бойся, все твои мальчишки целы, — успокоил Ольгу человек. — А вот нам из-за тебя прийдется новую землянку рыть. Здорово ты нас нашла. Только не понимаю, за каким хреном.
— Тоже мне, крестный, — огрызнулась Ольга, — я тебя тоже знаю. Ты Горыня, опричный сотник. Ты бросил мою мать.
Горыня усмехнулся в усы.
— Да плевать тебе на мать — с самой маковки Иоанновой колокольни. Я иногда слушаю светские новости, да и людишки у меня есть на Земле, так, чтобы следить за политикой. Но я в нее не лезу.
— Ой ли! А зачем ты спер государственную ценность?..
— Хобот, что ль?
— Калюку Припегаллы.
— Так вот, почему…
Горыня рассмеялся. Крикнул что-то удильщикам на их языке, и они оглушительно затрубили. Потом успокоились и снова принялись пить из чашечек, тихо переговариваясь.
Ольга взбесилась.
— Ты — вор и дезертир. Мне действительно плевать на мать, но ты поступил с ней, как ублюдок. Это не главное, верно.
— Да что я такого украл у Империи? Бирюльку из музея? Ладно, ты ее вернешь, например. А за каким бесом? Чтобы групповухи во дворце проходили веселее? И я… Если уж оправдываться, то я не дезертир. Подумаешь, опричный сотник. Это не дело. Вот здесь, на Килкамжаре, у меня дело.
— В дудку дудеть. Припегалла сраный. Жрец носатых дикарей.
Горыня встал. И ответил очень тихо и очень серьезно.
— Я не жрец. Тарипаба — жрец. Так уж вышло, крестница, что я — не жрец. И не опричник. Я — бог. Только не Припегалла.
Теперь Ольга залилась смехом.
— Бог! Ох!.. Пан!
— Нет. Я — Цир-Ба-Цир.
Удильщики, услышав знакомое слово, одобрительно закивали. Некоторые снова подошли к чану, чтобы наполнить чашки.
Горыня опять присел.
— Не веришь. Я, по-твоему, псих. Или авантюрист. Корчу из себя бога, пудрю мозги дикарям, сколачиваю свою империю. Ты так думаешь, я знаю. Чушь. Да, я хотел именно этого. Двадцать лет назад. Дурак был. И авантюрист. Давай, я тебе по порядку расскажу. Только сперва…
Неожиданно выхватив из ножен под мышкой приапский кинжал, Горыня ловко вставил его Ольге между зубов и слегка повернул, разжимая ей челюсти.
— Не дергайся. Порежешься.
С этими словами он быстро влил ей в рот содержимое чашки. От неожиданности Ольга не успела выплюнуть горьковатую жидкость, почти все проглотила. Снова по телу разлилось тепло, на этот раз — чистое, без желания. Курсанты, видевшие, что Горыня сотворил с принцессой, испуганно вскрикнули. Горыня обернулся к ним, махнул рукой.
— Тише, ребятки. Я это двадцать лет пью. Жив-здоров, и даже богом стал.
Ольга тоже пыталась закричать, но вдруг поняла, что не может. И даже сказать ничего не может. Не то, чтобы у нее перехватило горло. Просто она вдруг разучилась говорить. Или расхотела… Да, скорее расхотела. Теперь ей хотелось только слушать.
А Горыня уселся поудобнее и принялся рассказывать.
Покинув Килкамжар, он не прервал связи с Тарипабой. Удильщик дал Горыне несколько адресов в килкамжарских кварталах Гондишапура, Константинополя и Новгорода. Поэтому, находясь на родине или мотаясь по Земле с поручениями Тайного Приказа, Горыня обязательно раз в два месяца заходил по одному из адресов и отправлял другу весточку. В основном Тарипабу интересовала динамика цен на услуги наемников.
Но однажды Горыне передали забавную записку:
"Хочешь стать богом? Найди "Смерть Цир-Ба-Цира", прочти, не ленись. Прочтешь — сообщи." Горыня не поленился. В библиотеке Княжьего Клада древний текст был только на языке Тарда, но Горыня упросил тысяцкого отправить его с поручением в Александрию и целую неделю сидел в главной библиотеке Вселенной. Там "Смерть Цир-Ба-Цира" была в турецком и греческом переводах, но главное — нашелся микрофильм с текстом на языке оригинала, Са-Паси, записанный, правда, греческими буквами. Тут уж ничего не поделаешь — у племени Тарипабы никогда не было своего алфавита.