Отрок. 7 часть

Красницкий Евгений

«Блин, компрессионная травма позвонка, наверно, или ущемление нерва. Хреново».

— … Отвели к Бурею, он шею парню помял, помял, со второго раза помогло — в руке мурашек больше нет. А на шею Настена ему такой ошейник из прутьев сделала, так, что головой не пошевелить. Обещает, что поправится, но не говорит: скоро ли.

— А Роська?

— А чего «Роська»? Задницу разодрал. Так не сильно — штаны больше пострадали. В седле, конечно, дней десять не сидеть, а так — ничего.

Двух девок еще схоронили…

— Как?!

— А,

вот так… — Дед тяжело вздохнул. — Семен, видать, сильно за брата Пимена отомстить хотел. Самый первый к нам на двор залез и дальше всех прошел. Когда стрелять начали, он в сарай, где две девки сидели, заскочил. Девки дверь чем-нибудь подпереть не догадались, ну он обеих и того… Потом мы вдвоем с Лёхой его еле угомонили, озверел совсем.

— Так, деда, у меня — пятеро. У матери — двое. А против нас сколько было?

— Семнадцать.

— Так мы что, из шестидесяти семи ратников семнадцать потеряли?

— Нет. — Дед потер ладонями колени и отвернулся, словно не хотел смотреть на Мишку. — Только девять. У Степана-мельника только один сын ратником был. Второй должен был в этом году новиком стать, а третий — тебе ровесник. У Власа тоже сын новиком должен был стать. И еще пятеро обозников с ними были.

— Трое — совсем дети еще… — Мишка прикусил язык, но дед отреагировал на его оговорку с какой-то тоскливой злостью:

— А твои? Старики, что ли? Дожили — дети друг друга режут… Машка замерла с ложкой в руке, уставившись на деда и не замечая, что каша капает ей на колени.

— Обозники, вроде бы, не должны были… — Мишка торопливо перевел разговор на другую тему. — Бурей же…

— Бурей не Бурей, должны, не должны! — Передразнил внука дед. — А вот, взяли и пошли! — Помолчал немного и добавил уже более спокойным тоном: — Были там двое… Давно зло на меня держали.

— Так двое, деда, а пришли пятеро.

— А! — Дед махнул рукой. — Дураков не сеют, не жнут — сами родятся. Помнишь: один по середине улицы побежал, сам под выстрелы подставился?

— Помню, в него мои ребята сразу три болта засадили.

— А ты его узнал?

— Нет…

— Пентюх это был! Я же говорю: дурни! Роська твой еще… — Дед поднялся с лавки и, стукая деревяшкой, сделал несколько шагов по горнице. Наткнулся глазами на Машку и, уже не сдерживаясь, заорал:

— Чего вылупилась? Корми уже!

— Погоди, Маш. — Мишка опять отстранил поднесенную сестрой ложку.

— Деда, что там с Роськой?

— Ты, когда со двора выезжал, заметил, что под забором раненый лежит? Мишка вспомнил скрюченную фигурку, лежавшую возле самых ворот лисовиновского подворья.

— Заметил, деда. А что?

— Это младший сын Степана был — тебе ровесник. — Дед уставился в узенькое волоковое окошко, словно в него можно было что-то рассмотреть, кроме стены соседнего дома. — Это Роська ему болт в кишки засадил, у вас же все болты меченные — всегда видно: кто, куда попал.

— Да, ну и что?

— Пацан двое суток умирал,

криком исходил, а Роська все двое суток с драной задницей в церкви простоял на коленях — о выздоровлении его молился. Алена его на руках домой принесла — обеспамятел. И сейчас, вроде как, не в себе.

«Ну, да! Я же и раньше замечал, что Роська на религиозной почве слегка подвинулся, но что б настолько? Беда…».

— Все осатанели! — Продолжал дед, уставившись в окошко. — Митька твой… Мало того, что Сашке за Григория и Марка голову в блин кистенем размолотил, так еще и варвариного мужа чуть не ухайдакал.

— А он-то здесь причем? — Мишка удивился совершенно искренне. — Его же там и вообще не было!

— Это уже без тебя случилось. — Дед, наконец-то, оторвался от окна и вернулся на лавку. — Чума он и есть — Чума. Выскочил на шум, увидел свою Варьку в кровище и очумел. Вырвал стрелу, да с ней на ребят твоих и кинулся. А те а рады — настроение, как раз, подходящее. Так отметелили его, чуть не до смерти. Теперь лежит: рука сломана, ребра, зубы выбиты, да еще ту же самую стрелу, ему в то же самое место засадили. Мишка с сестрой одновременно прыснули, дед тоже не удержал улыбки, хотя разговор шел вовсе не о веселых вещах.

— А Дмитрий-то здесь причем, деда? — Мишка с трудом сдерживал смех. — Лупили-то Чуму скопом, наверно?

— Лупили-то скопом, но сначала-то Чума на Митьку кинулся и кистенем по ребрам схлопотал. Можно же было на этом и остановиться!

Так нет! Как тесто месили, Алексей еле отнял. Всю жизнь воюю, а такого не припомню, чтобы одновременно трое в задницу раненых было.

А тут — пожалуйста: Роська, Варька и Ефим-Чума. С ума с вами со всеми сойдешь. Дед покряхтел, устраиваясь на лавке поудобнее и велел Машке налить сбитня. Выпил, расправил усы и осведомился:

— О чем ты еще там спрашивал? Как оно всё вообще? Отвечаю: плохо!

Девять ратников потеряли и десяток Тихона взбунтовался.

— Что-о?!! — Мишка неловко шевельнул головой и почувствовал резкую боль в ушной раковине. — Как взбунтовался? Погоди, деда, это же бывший десяток Глеба?

— Ну, да. И Глеб вместе с ними.

— А Тихон?

— Тоже с ними.

«Тихон племянник Луки, а того сейчас в Ратном нет — боярскую усадьбу обустраивает. Так нам что же, еще один десяток расстреливать придется? Точно: опричниками становимся. Дожили!».

— Деда, так нам опять бунт подавлять?

— Ишь, разошелся! Понравилось, что ли? Не надо ничего… Как ты сказал? Подавлять? Давильщик, ядрена Матрена… Обошлось, так договорились.

— Деда… Маш, да брось ты эту кашу! Остыла уже, в рот не лезет.

Деда, объясни толком, я не понял ничего.

— Кхе! Я тоже не понял… поначалу. Значит, собрал я стариков — кто с серебряными кольцами. Хоть раньше такого и не было, но спорили недолго. Приговорили: семьи бунтовщиков из Ратного изгнать. Только расходиться собрались, явился дружок твой — поп.