Отрочество
Шрифт:
— Видишь ли, — сказала она, — я забрала вчера от машинистки свою диссертацию. Надо бы сверить кое-что и правильно занумеровать, а ты же знаешь, какая я рассеянная…
— От машинистки? — радостно переспросил Саша, совершенно понимая всю важность того, что она сообщила.
— Да, да, — ответила она сияя. — Коля еще не знает. Мне страшно показать… Пусть полежит недельку, ты тоже не говори.
— Хорошо, — снисходительно ответил Саша.
И, усевшись за большой круглый стол в столовой, они принялись
— Ты не устал? — спрашивала время от времени Галина Андреевна.
— Да брось! — отвечал он улыбаясь. — Что я, маленький? Страницы сто двадцать шестая, сто двадцать седьмая, сто двадцать восьмая… Не отвлекайся, следи!
Потом он переносил ее неразборчивую правку своим красивым детским почерком на нетронутые экземпляры. (Работа была научная, труд двух с лишком лет. Он гордился тем, что видит эту работу первый.)
Все было бы просто отлично, если б не так щемило сердце из-за Дани. Но Саша боялся выдать себя, боялся позвонить товарищу по телефону: догадавшись, что у него на сегодня есть свои собственные расчеты и планы, Галина Андреевна сейчас же откажется от его помощи, а этого он ни за что не хотел.
Правку они закончили перед самым обедом. Едва замечая, что ест, Саша быстро проглотил последний кусок, оделся, сказал из передней: «Я к Дане, приду не особенно скоро» — и торопливо вышел на улицу. Он шагал по улице, не оборачиваясь, не глядя по сторонам.
И вдруг кто-то окликнул его:
— Сашка, э-э-эй!..
Голос звонко перелетел через улицу.
— Эй-эй!
Навстречу Саше бежал Кузнецов, размахивая кошелкой, из которой торчали два батона.
— Ты куда это? В кино?
— Нет, я к Яковлеву, — сказал Саша. — Идиотская, понимаешь, история… Заболел на самые каникулы.
— Н-да… — ответил Кузнецов. — Не мог заболеть к концу четверти! Глупо, конечно. А он где, собственно, живет?
Саша кивнул, указывая головой на парадную Яковлевых.
— Я тоже, пожалуй, забегу, — вдруг решил Кузнецов. — На обед хлеб, между прочим, есть. Это к ужину.
— Ну что ж, — неопределенно сказал Саша, ясно чувствуя, что это некстати.
Но сказать «не заходи» было неудобно, и оба двинулись к парадной Яковлевых. Кузнецов шагал быстрее. Саша степенно отставал. Они шли гуськом, перекликаясь на ходу.
Дойдя до парадной Яковлевых, мальчики стали подниматься по лестнице. Кузнецов сейчас же лихо перемахнул через перила и начал взбираться вверх по узкому краю ступенек, слегка придерживаясь за перила рукой, свободной от кошелки.
— Валька, брось! — сказал Саша.
— Ну вот еще! — ответил Кузнецов. — Я брошу, а кто же станет подбирать? Ты, что ли?
И, ловко балансируя свободной рукой, он поднимался все выше и выше.
Эхо подхватило их голоса и сейчас же понесло под самую крышу дома, как будто бы давно уже дожидалось такого
Кто-то вышел из квартиры на третьем этаже и замер, глядя на мальчика, шагавшего по ту сторону перил. Но Кузнецова это не смутило — он уверенно шел вверх по узеньким закраинам ступенек, пока ему это не надоело. Дойдя до третьего этажа, перекинул через перила ногу и стал подниматься на четвертый — уже попросту, как все люди.
Наконец товарищи позвонили у Даниной двери.
Даня услышал звонок и снова, но на этот раз совершенно уже безнадежно, уставился на дверь.
— Привет! — сказал Кузнецов, входя в комнату.
— Привет, — растерянно и сухо ответил Даня.
— Ну, как ты тут? — услышал он вдруг из передней знакомый насмешливо-сочувственный голос. — Скрипишь?
Из-за плеча Кузнецова выглядывал Саша. Сердце у Дани дрогнуло. Он облизнул сухие губы и ничего не ответил.
— Болеешь? — вяло поинтересовался Кузнецов.
— Нет, как видишь, пляшу! — со злостью ответил Даня.
— Н-да… — безмятежно сказал Кузнецов. — И угораздило же тебя в самом начале каникул! А завтра, между прочим, культпоход на «Русалку». Ты записывался?
— Не помню, — отрезал Даня.
Он был занят. Он старался не глядеть в сторону Саши.
Все замолчали.
— Нет, ты только подумай, — вдруг сказал Кузнецову Саша, может быть, как это часто бывает, только для того, чтобы нарушить глупое молчание: — если человек нажирается снегу, едва сбросив коньки, ну, прямо сказать, нажирается…
— Ясно, — сказал Кузнецов авторитетно, — не вмер, стало быть, Данило — болячка задавила.
Даня молча, исподлобья глядел на товарищей.
Разговор явно не ладился.
Рассказав что-то про своих скобарей, собаку и какого-то кролика тигровой породы, Кузнецов потянулся, встал и, притворившись, что сладко зевает, подхватил лежащую на стуле кошелку с батонами.
— Привет, — сказал он небрежно.
— Привет, — ответил Даня.
И Саша пошел провожать Кузнецова в переднюю. Они долго о чем-то шептались у вешалки. Дане стало под конец нестерпимо слышать этот шорох и шопот. Он вобрал в себя воздух и крикнул:
— Мама!
Она не услышала — они с отцом пилили на кухне дрова. Из кухни слышался редкий стук падающих чурбашек и равномерное поскрипывание. А между тем ему так сильно хотелось, чтобы мама была тут. Его сердце билось так отчаянно, кровь так сильно стучала в уши… Да, он один, зол, глуп и в тягость товарищам. Он не в тягость только ей.
Проводив Кузнецова и потолкавшись зачем-то в темной передней, Саша неторопливым шагом вернулся к Дане.
В это время в приоткрывшуюся дверь просунулась голова матери: