Отрочество
Шрифт:
Впереди шел маленький Иванов, сзади — огромный Семенчук.
Подошли. Сели.
— Ну, как ты? — спросил Иванов.
— Да ничего…
Помолчали.
Через секунду в открывшуюся дверь заглянула голова матери.
— Может быть, чайку выпьете? — сказала она.
— Мама, при чем тут чай? — значительно и грозно ответил сын.
— To-есть как это «при чем»? На улице холодно, всякий в такую погоду с удовольствием выпьет горяченького.
Но мальчики отказались от удовольствия выпить горяченького, и мать
Даня пристально смотрел на товарищей. Его разочарование, оттого что это пришли они, а не Саша, было до того сильно, что в первую минуту он даже с трудом мог его скрыть. Но все-таки ему было лестно и приятно, что ребята не забыли его и пришли. Стало быть, он не такой уж пропащий человек.
— Ну, а как Соня? — спросил Даня Володьку.
— Ничего себе, — ответил Иванов. — Мама приехала… А я Соне к Новому году куклу гуттаперчевую достал. Весь город, понимаешь, избегал. И что же ты думаешь? Не хотели принимать. Я говорю: «Да что вы, не в себе, что ли? Я, — говорю, — весь город, может быть, избегал…» А они: «Так ты бы не бегал!» Уж еле-еле я их уломал. Отдал я им куклу и пошел. А нянька вдруг наешь что говорит? Вот не поверишь! «Где, — говорит, — этот твой, который скакал? Пусть, — говорит, — еще когда-нибудь забежит, ребята требуют…»
— Врешь! — перебил Даня.
— Охота мне врать!.. «Артист он, что ли?» — спрашивает.
— Заврался! — сказал Даня.
— Ничего не заврался, — невозмутимо продолжал Иванов. — Она спрашивает: «Артист?» А я отвечаю: — Мы оба артисты из погорелого, — говорю, — театра».
Мальчики прыснули.
Семенчук, который всегда соображал немножко позже других, тоже собирался захохотать, но в ту минуту, когда он раскрыл рот, в комнату вошла мать, и он аккуратно подобрал губы.
— А откуда ты узнал, что я болен? — спросил у Иванова вполголоса Даня. — Тебе Саша сказал?
— Нет, Зоя Николаевна. Мы идем, а она, понимаешь, навстречу. «Не знаете, — говорит, — что с Яковлевым?» Мы спрашиваем: «А что?» А она говорит: «Как же! Он вчера на катке так здорово трахнулся, чуть полбашки себе не отшиб, даже вставать не хотел». Очень она тебя жалела. «Такой, — говорит, — растяпа!» А я уж было подумал, что ты весь забинтованный…
— Так я и знала! — чуть слышно вздохнула мать.
Она сидела у окошка, словно бы даже не прислушиваясь к разговору мальчиков.
Иванов спохватился, что сказал лишку. Он встал, за ним быстро встал Семенчук.
— Ребята, приходите еще когда-нибудь, — сказал топотом Даня.
— Хорошо, — ответил Иванов.
— Обязательно, — подтвердил Семенчук.
— Смотрите же! — недоверчиво и грозно повторил Даня.
— Да уж ладно…
Ушли.
Оставшись один, Даня занялся своим прерванным скучным занятием, а именно: продолжал с досадой ждать Сашу.
Время шло. Утро сменилось днем. День склонился к вечеру. Даня принимал лекарства, ел блинчики с вареньем, рисовал
Эх!.. Радость, которую он испытал бы, увидев сейчас Сашу, и быстрое прощение, которое готов был ему подарить, превращались по мере того, как двигалась вперед часовая стрелка, в недоверие, сомнение и горечь.
Пятый час…
— Ну что? — сказала мать, глядя на воспаленное лицо сына. — Тебе нездоровится?
Казалось, она одна сочувствовала ему. Лицо у нее было встревоженное, печальное.
— Здоровится! — ответил он гулким басом из-под одеяла, под которое забился с головой.
Глава VI
У Петровских всегда встречали Новый год семьей, но никогда не встречали его одни.
На этот раз под самый Новый год к Сашиному отцу, Николаю Ивановичу Петровскому, приехал его школьный приятель. Его руки спокойно лежали на скатерти, а из-под широких, густых бровей поблескивали веселые глаза.
— Да, да… — говорил этот человек, которого звали Василием Иннокентьевичем. — Да, да… — говорил он, поглядывая на Галину Андреевну и красивого мальчика, сидящего по правую ее руку.
Он не знал о том, что у Николая Ивановича есть сын. Тот никогда об этом и словом не обмолвился. А между тем мальчонка не гриб, чтобы, взявшись невесть откуда, уютно пристроиться за новогодним столом, по правую руку матери. И веселые, наблюдательные глаза гостя искали глаз Николая Ивановича.
Что они хотели сказать друг другу — глаза старых товарищей? О чем хотели спросить?
Их детство было далеко позади, и на них обоих вовсе не было похоже, чтобы они особенно часто вспоминали свое детство. Они были не из тех людей, которым свойственно предаваться нежным и неопределенным воспоминаниям о чем-то далеком, незначительном и милом, ну, скажем, о том, как двадцать пять лет назад в какой-то весенний день шел дождик и оба они прятались от дождика под деревом.
Нет, не такие это были люди, чтобы помнить о дождике, который шел много лет назад. Их взгляд говорил о другом. Он говорил: «Приятно повидаться, дружище!» и «Вот так-то она идет, наша жизнь!» И вдруг Василий Иннокентьевич встал, вышел быстрым шагом в переднюю и принес оттуда какой-то продолговатый пакет.
— Новогодний подарок! — сказал Василий Иннокентьевич и положил пакет на стол перед Галиной Андреевной.
— Пшенка! — воскликнула Галина Андреевна.
— Пшенка! — как эхо, повторил Саша, и две руки — рука Галины Андреевны и рука мальчика — одновременно потянулись к пакету.
В пакете было несколько початков кукурузы. Обыкновенных початков, но такой величины, с такими крупными зернами, словно они созрели на полях в стране великанов.
Зерна были цветные — лиловые, зеленые и желтые, и казалось, что это они нарочно окрашены так для Нового года.