Отражение удара

Воронин Андрей Николаевич

— Эх, — со вздохом сказал Гусев, — выпить бы, что ли…

Волосюк немного поразмыслил над этим неуклюже завуалированным предложением и сказал:

— Да. Выпить было бы неплохо.

— Так я сбегаю, — оживился Гусев.

— Сиди, чучело, — все так же флегматично остановил Волосюк. Сбегаю… Нам утром перед Гранкиным отчитываться. Унюхает, что от нас перегаром разит, вот тогда побегаем… по потолку, мать его.

— Да, блин. Это точно. Пятый угол будем искать.

— Хорошо, если пятый угол. Хуже, если искать придется новую работу. Волосюк поскрипел кожаной курткой, вынул из кармана пачку сигарет и протянул Гусеву. —

На-ка вот, закури лучше.

— Спасибо, у меня свои.

Гусев тоже полез в карман и вынул штампованный жестяной портсигар с рельефно выдавленным на крышке памятником Минину и Пожарскому.

— Видал-миндал, — с легкой иронией удивился Волосюк. — Да ты у нас солидный бобер! А часов на цепочке у тебя, случаем, нету?

— Нету, — ответил Гусев.

Он соврал: карманные часы у него были, и он каждый раз клал их в карман, идя в бар или на свидание.

Ему казалось, что это выглядит шикарно, но носить часы на работу он стеснялся: у некоторых его коллег, в том числе и у Волосюка, были такие языки, что Гусев предпочитал с ними не связываться. Портсигар — Другое дело. Это вещь нужная: сигареты в нем не мнутся, да и вообще…

— Минин и Пожарский, — задумчиво сказал Волосюк, разглядывая портсигар. — Слушай, — оживился он, — ты же у нас коренной, московский. Может, скажешь, куда эти князья Пожарские подевались?

— В смысле? — не понял Гусев, — Ну, вот, смотри. Были, к примеру, князья Шереметьевы, были Голицыны, Орловы там всякие… А Пожарский — один. Как пошел он с этим торгашом Мининым на поляков, так и не слыхать про него больше. Как будто один на свете был.

— Может, его поляки и грохнули, — пожав плечами, предположил Гусев. А кстати, какие поляки? Откуда под Москвой поляки? Я думал, он на татар ходил.

— Ясно, — сказал Волосюк. — Тогда конечно… Эх, ты, коренной…

— А чего? — обиделся Гусев, хорошо расслышавший прозвучавшую в последней фразе Волосюка насмешку, но так и не понявший, к чему конкретно она относится. — Нужны мне эти твои князья… Да я и на Красной площади-то всего три раза был, когда нас в оцепление гоняли. Чего я там не видал?

— И то правда, — согласился ядовитый Волосюк. — Чего ты там не видал?

Гусев надулся и, отвернувшись, потянул из портсигара папиросу.

— Что это ты на «беломор» перекинулся? — удивился Волосюк. — На экзотику потянуло?

— Так, — односложно и неопределенно ответил Гусев.

Он чиркнул зажигалкой, запыхтел, раскуривая папиросу, и по салону потянуло сладковатым дымком. Волосюк принюхался.

— Э, — сказал он, — вон оно что. Я и не знал, что ты пыхаешь.

— Да я не взатяжку, — попробовал отшутиться Гусев.

— Смотри, — предупредил Волосюк. — Загремишь из органов вверх тормашками, и жаловаться некому будет.

— А что, заложишь? — агрессивно спросил Гусев.

— Дурак ты. Я тебя не заложу, а вот другой кто-нибудь может. Да и я. Имей в виду: увижу у тебя шприц или коку, сразу к Гранкину пойду. Прикажет рапорт писать — напишу, и рука не дрогнет. Сам, дурак, подставляешься, и меня когда-нибудь подставишь, а не меня, так кого-нибудь другого. Вот забалдеешь сейчас, а этот гад откуда-нибудь выползет. Упустим — что ты тогда запоешь?

— Как же, жди, выползет, — огрызнулся Гусев. — Дурак он, что ли, две ночи подряд на одном месте отмечаться? И потом, какого хера мы этого деда пасем? Зачем маньяку

старик? Ему пацан нужен…

— А скрипачка? — напомнил Волосюк.

— Скрипачка… Что же он, гад, как оккупант, что ли: женщин, стариков и детей? Специалист широкого профиля…

— Ну, на мужиков эти психи редко нападают, — авторитетно заявил Волосюк. — Мужик может и сдачи дать.

Гусев со скрипом опустил стекло и выбросил косяк в мокрую темноту.

— Весь кайф испортил, — пожаловался он.

— Переживешь, — отрезал Волосюк. — Дать тебе нормальную сигарету?

— Да есть у меня, есть, успокойся.

Они закурили. Дым, лениво клубясь, нехотя выползал из салона через узкую щель между стеклом и верхним краем дверцы, оставленную Гусевым специально для этой цели. В щель время от времени залетали мелкие капли сеявшегося с неба дождя, но эти редкие холодные прикосновения даже нравились Гусеву: они лишний раз подчеркивали то обстоятельство, что в салоне тепло и сухо, в то время как на улице дождливая октябрьская ночь. Сквозь эту ночь где-то шагал полоумный старик, которому ни в какую не спалось вместе со всеми нормальными людьми, а за ним по пятам, стараясь оставаться незамеченным, крался старший лейтенант Купцов. Гусев представил, как он продирается сквозь темные, заросшие мокрыми кустами дворы, спотыкаясь о скамейки и бордюры и шарахаясь от каждой тени, чтобы невзначай не спугнуть маньяка, как шлепает по лужам, тиская в кармане пистолет, и невольно хмыкнул.

— Представляешь, каково сейчас Купцову? — сказал он.

— Да, — согласился Волосюк, — не позавидуешь.

Наша служба и опасна, и трудна, — закончил он со вздохом.

Некоторое время они сидели молча, периодически посматривая на дверь подъезда, в котором жил Пряхин.

Потом Волосюк толкнул Гусева в бок.

— Не спи.

— А я и не сплю, — ответил Гусев и только теперь понял, что действительно задремал. Глаза слипались, словно веки были намазаны клеем, а негромкий стук дождя по крыше и капоту машины убаюкивал почище всякой колыбельной.

Волосюк опять завозился, закуривая. Гусев подумал, не последовать ли примеру, но курить не стал — за последние четыре часа он выкурил столько, что никотин начал оказывать на нервную систему обратное воздействие: вместо того, чтобы бодрить, дым вызывал тошноту, а спать хотелось еще больше. Будь оно все проклято, подумал Гусев. Когда же кончится эта пытка?

Ноги у него опять затекли, и он заворочался на сиденье, меняя позу.

— Слушай, — предложил он, — давай по очереди покемарим, а?

— И ты, конечно, первый, — иронически ответил Волосюк. — Потерпи, Гусь, скоро этот старый хрен вернется со своего променада, и мы будем свободны. Тогда и выспимся.

— Может, он уже окочурился, — проворчал Гусев. — Лежит где-нибудь с дыркой в пузе, и Купцов поблизости… А мы тут ждем, как два придурка.

— Думай, что говоришь. Смотри, накаркаешь.

Волосюк беспокойно задвигался. Слова Гусева попали в точку: он и сам уже начал беспокоиться. Старика не было слишком долго, да и Купцов давненько не выходил на связь. Волосюк носил милицейские погоны не первый год и хорошо знал, что тщательно разработанные планы часто не стоят выеденного яйца: у преступников тоже есть планы, и первый ход, как правило, за ними, так что сплошь и рядом все идет не так, как представляется начальству в кабинетах.