Отражение удара
Шрифт:
Пигулевский, что-то сообразив, протянул увесистую связку. Илларион подбросил ее на ладони. Ключи звякнули. Крыса, видимо, тоже что-то почуяла. Она перестала умываться и подозрительно уставилась на Иллариона.
— Что ты собираешься делать? — шепотом спросил Марат Иванович.
— Да так, — неопределенно ответил Илларион и сделал короткий, почти незаметный взмах рукой.
Крыса уловила движение и попыталась увернуться, но было поздно. Тяжелая связка ударила ее точно в голову, и она, кувыркаясь, покатилась по
Они подошли. Крыса лежала неподвижно, и возле оскаленной пасти алело на светлом бетоне яркое пятнышко крови. Илларион нагнулся, поднял ключи и отдал Пигулевскому.
— Вроде, не запачкались.
— Однако, — удивленно протянул Марат Иванович. — Вот это бросок. Так я даже в молодости не умел.
— А знаешь анекдот про аксакала? — спросил Забродов. — Решил как-то аксакал заняться джигитовкой и, натурально, сразу же с коня-то и свалился. Поднимается и говорит: э, мол, старый стал, совсем дерьмо ослиное стал… А потом поглядел по сторонам, видит — вокруг никого нет. «А, — говорит, чего там. И в молодости дерьмом был».
— Вот спасибо, — обиделся Марат Иванович, но тут же снова пригорюнился. — Что же мне теперь делать?
— Как что? Отраву разбрасывать, норы заделывать…
Можно крысиные капканы поставить, но, по-моему, им эти капканы до фонаря. Крыса — тварь умная, умнее собаки. И умнее лошади. Чего она в капкан полезет?
— Вот и читали бы книги, раз такие умные, — проворчал букинист. Грызть-то зачем?
— А они таким способом усваивают информацию, — с серьезным видом предположил Илларион. — Непосредственно, так сказать. Перерабатывают байты в калории.
— Тебе все шуточки, — вздохнул Марат Иванович, направляясь к лестнице. Убитую крысу он нес в руке, держа ее за хвост. Крыса болталась, как маятник. — А я вот живу в постоянном страхе. Вчера, например, такого ужаса натерпелся! Даже не вчера, а уже сегодня, ночью.
Я в магазине засиделся… честно говоря, своего Тиниуса рассматривал… и вдруг рев, визг, грохот! Два каких-то молодчика на джипе не вписались в поворот. Хорошо, что напротив магазина кто-то оставил грузовик. Водитель сразу умер, а пассажира, такого же дурака, «скорая» увезла.
— Что же тут хорошего?
— Ну, а если бы в витрину? Да бензобак взорвался бы? Что тогда?
— Тогда, Марат Иванович, тебе было бы уже все равно.
— Не надейся, — огрызнулся старик, — не дождешься. Зря я тебя в завещании упомянул, теперь через слово на могилу мне намекаешь.
— В завещании? Меня? Интересно, что же ты там написал? «Скажите Забродову, что он неуч и солдафон»?
— Примерно так. А если серьезно, то я тебе решил кое-какие книги оставить. Знаю, что квартира у тебя маленькая, так я самое ценное отобрал. А остальное — в библиотеку…
— Ну, Марат Иванович, что-то рано ты засобирался…
— Возраст, Илларион, возраст. В моем возрасте все свои дела нужно
Они вышли из подвала. Марат Иванович запер дверь и, широко шагая, устремился к продавщице.
— Вот что, Машенька, — начал он, но девица не дослушала. Выскочив из-за кассы, она с визгом умчалась в кабинет, захлопнула за собой дверь и заперлась на задвижку.
— Что это с ней? — удивился Пигулевский, оборачиваясь к Иллариону.
Забродов корчился от хохота, держась одной рукой за живот, а другой за прилавок, чтобы не упасть.
— Ну вот, — простонал он сквозь смех, — опять ее напугал. Сбежит она от тебя, помяни мое слово. Она сейчас, наверное, в психушку звонит, «скорую» вызывает…
— Да почему?!
— Марат Иванович, милый ты мой… Ой, не могу…
Ты посмотри, что у тебя в руке!
Пигулевский опустил глаза, и его взгляд встретился с остекленевшим взглядом дохлой крысы.
— Ну и денек, — сказал Марат Иванович.
— Золотые твои слова, — поддакнул Забродов.
Аполлон Степанович Пряхин был наречен Аполлоном не просто так, а со смыслом. Его отец был скульптором, а мать художницей — давно, еще до войны. Тогда же, до войны, в этой творческой семье родился младенец мужского пола, которого восторженные родители назвали Аполлоном, по молодости лет ничуть не смущаясь тем обстоятельством, что звучное имя неважно сочетается с отчеством и, тем более, с фамилией.
Аполлону Пряхину было пять лет, когда началась война. Отец сразу же ушел на фронт и погиб чуть ли не в первой атаке — он мастерски лепил, но стрелял отвратительно, и вдобавок плохо видел. Мать по дороге в эвакуацию подхватила сыпной тиф и умерла, не доехав до места.
Аполлон Пряхин остался один.
Он сменил двенадцать детских домов. В одних было чуть лучше, в других — хуже, но в целом это было немногим веселее, чем, скажем, попасть в концлагерь к немцам или на лесоповал в родную Сибирь. Понял он это гораздо позже, а тогда голод и постоянные унижения казались ему неотъемлемой частью существования. Так жили все, чем он лучше?
Он был даже хуже, потому что его звали Аполлоном.
Когда молодая учительница показала ученикам фотографию голого мужика и сказала, что вот это и есть Аполлон, Пряхину два месяца не давали прохода. «Аполлон, покажь лица!» — слышал он днем и ночью. Он дрался, ему разбивали физиономию — жизнь шла своим чередом, и в конце концов его оставили в покое.
Как его только ни называли! Аполошкой. Аполошей.
Аполком (это было в недавно освобожденной Белоруссии. «Ты, Аполак, хадзи сюды», — говорили ему). Полоном. Баллоном. Толей. Почему-то Пашей И даже, черт побери, Полей.