Равиль Бухараев
Отпусти мою душу на волю

* * *

Господи, далеко и далёко,
в трудных грезах и в чарах удачи
мнился мне черный хлеб – без попрека,
мнился мне ковш воды – без отдачи,
мнилась мне тишина – без подвоха,
мнилась мне вышина – без причастья,
мнилось мне, что поймут с полувздоха,
с полуслова и полунесчастья…


Все далекое – как оно близко:
все, что мнилось, свершилось без плача,
только, что ни письмо – то отписка,
что ни опись – опять недостача,
что ни высь – то бывает и выше,
что ни труд – то бывает и больше,
что ни тишь – то бывает и тише,
что ни хлеб – то бывает и горше.


Не прибавить уже, не убавить,
не пробиться уже, не прибиться:
что ни честь – ничего не исправить,
что ни лесть – ничему не примниться,


что ни весть – всё чудная тревога,
что ни есть – всё Твое без разделу,
кроме боли – стыдиться былого,
кроме доли – не верить пределу,


кроме воли – у самого края
лжи и жизни, любви и упрека
мнить, что ляжет дорога вторая,
Господи, далеко и далёко…

НЕБЕСНЫЙ СЫН МОЙ

Любовь моя осенней паутиной

провисшая от тягот серых дней

еще способна удержать нас вместе

и выдержать размолвки боль и быт

Но не дрожат призывно хищно нити

ловушки сладкой что мы сплели с тобой

как пауки охотясь друг на друга.

Василий Бухараев (1973–2003)

* * *

О тебе не подумаю – был.
Я еще ничего не забыл.
Я живу, увязая в труде.
Ты шагаешь – пешком по воде.


Ты идешь, где другому нельзя,
прямо к солнцу ложится стезя,
И по этой стезе золотой
ты в кроссовках идешь, как святой.


Где то небо и где та вода?
Для чего мне вериги труда?
Где мои поученья о том,
как бессмертье черпать решетом?


Шелковиста озерная гладь.
Ничего не могу – даже спать,
ничего не могу – разве тут
дожидаться, пока позовут.


Отражаются горы и лес
в целокупности вод и небес.
Я живу, увязая в труде.
Ты шагаешь – пешком по воде.

26 марта 2004

* * *

Нам не велено душу царапать,
потому что еще не конец.
Мы поедем в Венецию плакать,
неутешные мать и отец.


Там ветра ходят с моря на паперть,
словно люди, лишенные тел.
Я опять возлюблю тебя насмерть
там, куда ты никак не хотел.


Где витает в забвении веса
сердцу ясная, но не уму,
светловзорая тень василевса
в золотом византийском дыму,


где венец над стрелой золотою
реет в небе, – остатками сил
возлюблю тебя сызнова с тою
зрелой мукой, с какою любил.


С этой болью, загинувшей втуне,
как со спящим ребенком в руках,
словно ветер, уйду по лагуне,
чтоб утратить себя в облаках.


И вернет меня снова на паперть
разве свет обручальных колец…
Мы поедем в Венецию плакать,
твои вечные мать и отец.

15 декабря 2003

* * *

Когда мы с тобой разлучились
и вечность тебя повела,
вослед за тобою влачились
по хляби два белых крыла.


Как снег до пришествия стужи,
они осеняли собой
и грязь, и студеные лужи,
и листьев рябых разнобой.


И я, напрягая усилья,
восчувствовал жизнь нашу вспять
и понял, как снежные крылья
мешали тебе поспешать,


как, чувствуя в горнем свершенье,
ты мучался игом своим,
ниспосланный нам в искушенье
горючих кровей херувим.


Как ангелу первого снега,
которому не улежать,
тебе бы возреять с разбега,
да некуда было бежать.


Не зная иного занятья
своим окрыленным рукам,
ты грезил, что Божьи объятья
воздымут тебя к облакам.


Стезею прямой и отвесной,
какою снега снизошли,
скользя над разверстою бездной,
над вечным мученьем земли,


ты разве свеченье воскрылий
в прозрачной и призрачной мгле
да жгучее имя Василий
оставил на этой земле.

17 декабря 2003

* * *

Жалостливые дали – Божеские скрижали:


Первого Вестника ждали
а Второго – не ждали


Без запятых и точек – ученический почерк,
ведомый нам двоим.


Прописью —


Первый послан
не к нам
но – им


Эта речь ниоткуда – явлена сновиденьем.
Не исповедав чуда,
чаю ночным раденьем
уразуметь значенье
слова,
глагола,
слога…


Знаю, что ты – в ученье.
Мальчик, учись у Бога.


Знаю неизъяснимо —
то, что в земной пустыне
всуе сквозило мимо,
душу пронзает ныне


светом святым и вящим,
памятным и щемящим,
вечным и настоящим,
в ночи мои скользящим…


Как непостижно слово…
Как непосильны дали.


Те что не ждали Второго
Первого – не узнали