Отпечатки

Петренко Николай Сергеевич

Ксения молча сидела, упершись плечом в стену. Она пару секунд смотрела на силуэт подруги в темноте, потом взяла кота и посадила его на колени. Кот был теплый и мягкий, а когда Ксюша запустила в его шерсть свои пальцы, он замурчал.

– Да, как-то не очень сегодня развлечься вышло. Ну, хотя ты, вроде, развлеклась как надо.
– Продолжала Мария, пытаясь говорить утешительно.
– Вот только в темноте никак нужного ключа не нащупаю... Все. Вроде нашла, можешь подниматься, сейчас в душ и завалимся спать.

– Ксения все так же беззвучно сидела. К горлу подошел комок и несколько капель упали в черную кошачью

шерсть. Она плакала не от того, что произошло, не от обиды и не от жалости к себе или ненависти к кому-то, а от того, что каждый месяц в такие дни у нее было плаксивое настроение.

Настроение у Эдуарда Датаева тоже было, мягко говоря, паршивое. Произошедшее с ним ночью он не мог толковать никак иначе, кроме как сумасшествие, но он настолько не хотел это трактовать таким образом, что мысль буквально застряла в дверях, разделявших подсознательное и сознательное.

В утро субботы Эдуард был взвинчен больше, чем обычно внутри и чрезмерно медлителен снаружи. Он как будто пытался не выдать своих переживаний самому себе. Причиной этому было небывалое эмоциональное потрясения, случившееся с ним просто в кресле его квартиры, без каких-либо на то видимых причин. Долго думая о том, что же с ним, собственно, произошло, Датаев пришел к выводу, что высшие силы каким-то образом вмешались в его судьбу.

Ощущение, которое Эдуард испытал, не было абсолютно новым. Подобные чувства посещали его и ранее. Они были похожи на вспышки воспоминаний о событиях, которые сильно отпечатались в мозгу, но с ним лично никогда не происходили. Такие приступы были очень недолговременны и Датаеву всегда прежде удавалось убедить себя в том, что ему просто что-то показалось, а потом что и не казалось вовсе, что он придумал, а позже он забывал о случившемся. Но в этот раз, как Эдуард ни старался, он не мог забыть того, что произошло.

В вечер перед выходными он, как обычно, вернулся из паба и уселся в кресло. Внезапно Датаев почувствовал, что его сознание как будто разлетелось на три части, а точнее сказать: увеличилось в три раза и стало занимать голову не только его собственную, но еще двух людей, которых он раньше никогда не знал и не имел с ними ничего общего.

По прежнему находясь у себя дома, и думая в обычном для себя русле, он ощущал параллельно еще два мыслительных потока, принадлежавших, как ему показалось, двум реально существующим людям. Эдуард не видел людей, с которыми он каким-то образом был соединен и не слышал их, но чувствовал то, что чувствовали они и знал все, о чем они думали, а поэтому был полностью погружен в еще две реальности, кроме своей. Два потока чужых идей и переживаний будто вливались в его сознание. Сначала один поток выходил на поверхность, какое-то время сопровождал мысли Эдуарда, потом сменялся другим.

Происходившее в голове Датаева можно было бы сравнить с одновременным звучанием сразу трех мелодий. Ни одна из мелодий не была отчетлива из-за того, что все три звучали одновременно. Датаев напрягся и, сосредоточившись сначала на одной из них, стал невольным наблюдателем и почти что соучастником событий жизни Семена Шумского.

Планы Семена на предстоящие выходные, состоявшие по большей части из вопросов по уходу за жильем и воспоминаний о прошедшей неделе, заинтересовали Датаева.

Не смотря на сильный испуг от происходящего, Датаев с любопытством человека подглядывавшего

в замочную скважину следил за размышлениями Семена. Мысли были чужие, но чувства, которые возникали под их влиянием, ощущались как свои собственные.

Любопытство вызывали не столько сами размышления Шумского, сколько возникавшие от них эмоции. Сознание Семена стало доступным Датаеву. Оно виделось необычным и особенно приятным из-за того, что мир, который в нем отражался, был не так жесток и резок как тот, который привык видеть Датаев.

У Семена Шумского не было того непоколебимого чувства собственного превосходства над всеми окружающими людьми, которым был заражен Датаев, а следовательно, не было и язвительного чувства своей ущербности от осознания ложности этого превосходства.

Датаев наблюдал за людьми и ситуациями, с которыми приходилось сталкиваться Семену, и в каждой из ситуаций ему хотелось побыть подольше, чтобы посильнее прочувствовать мир Семена Шумского. Этот мир не был лентой сплошного позитива - в нем было много неприятных, конфликтных и тяжелых ситуаций, наверняка, сильно испугавших бы Датаева, попади он в них самолично. Но все эти ситуации в конечном итоге исчерпывались, а волны переживаний, идущие от них, ударялись о какой-то невидимый волнорез и стихали. Приятные же переживания - напротив, не имели абсолютно никаких препятствий на своем пути и освещали ярким светом настоящее, прошедшее и будущее. Эхо чужой жизни казалось Датаеву сказочным миром, чем-то напоминавшим мир детства, который ему самому был уже недоступен.

Чем дольше Датаев смотрел в замочную скважину чужого сознания, тем больше ему становилось жалко себя от того, что в его мире все было не так. Комок высокомерных слез самолюбия подтягивался к горлу и он, не контролируя своего порыва, решительно ворвался в мысли Семена, за которыми до этого просто наблюдал. Датаеву захотелось отравить этот стройный мирок чувствами своей реальности. Он вмешался в одну из представляемых Семеном жизненных ситуаций с четким намерением выкрутить из нее что-нибудь гадкое и отвратительное.

Сознание Шумского, до этого не замечавшее Датаева, в секунду встрепенулось и одним сильным порывом отреагировало ну чужеродную частичку. Все мыслительные потоки будто вышли из своих русел и направились в сторону незваного гостя с намерением избавиться от него. В порыве своей злобы Эдуард пытался сопротивляться и отстоять право на присутствие в чужой голове, но это только усилило ответную реакцию. Датаева с силой выбросило прочь. Он чуть было не потерял сознание от полученного пинка и какое-то время находился в замешательстве, как после сильного удара. Когда Эдуард опомнился, то был уже погружен в другой поток - поток стремительных и хмельных переживаний Ксении Люфочкиной.

Все в голове девушки происходило с ужасающей для Датаева скоростью. Кроме того, он чувствовал сильное алкогольное опьянение Ксюши. Когда же в ее кровь попал и начал действовать амфетамин, Эдуарда будто втиснуло в кабинку сумасшедшего аттракциона. Эта кабинка неслась с огромной скоростью по гигантским крутым виражам, резким поворотам и бесконечно длинным спускам, но выйти из нее было совершенно невозможно.

В мире Ксении все шумело и переливалось разными цветами. Одна картина стремительно наплывала на другую, не давая возможности хоть как-то разобраться в событиях.