Отличный Город

Форд Джеффри

Движения ее прекрасного тела заставили меня на какой-то миг почувствовать, что я близок к цели, но мне хватило одного жуткого стона в ответ на нечаянно высказанную вслух мысль, чтобы отвести ее обратно к раздвижной перегородке и вновь погрузить в милосердное небытие. Я бежал из подвала академии в еще большем замешательстве, чем раньше, и поклялся никогда больше не возвращаться в этот ад.

Сразу вслед за неудавшимся свиданием с номером два-сорок три я ввел себе такую дозу красоты, что думал, моя душа уже не вернется в тело. В итоге я не написал ни строчки, однако меня посетило множество видений, как знакомых, так и никогда прежде не виденных. Отец, Драктон Белоу, появившись, принялся пенять мне на мое одинокое существование.

Он сказал, что лучше бы я не нашел тогда неприкосновенный запас наркотика, который он припрятал в подземном туннеле.

– Посмотри правде в глаза, – говорил он. – Ведь ты человек! Так, стало быть, и веди себя по-человечески. Чувство вины питает лишь слабых и никчемных.

В конце своей речи он простил мне мои прегрешения и приветственно простер руки, принимая меня в свои объятия. Я страстно желал ощутить это прикосновение, это благословение, пусть даже он был убийцей и тираном, – но, увы, он с шипением растворился и исчез.

В тот же вечер грандиозного ступора я видел призрак девочки Эмилии – он пришел навестить меня. И вдруг до меня дошло. Проблема заключалась вовсе не в невозможности отыскать Клэя в Запределье, а в том, что я мечтал снова поговорить с ней. Ни о каком труде не могло быть и речи, пока оставалась нереализованной эта мечта. Красота так и не смогла сжечь меня своим ядом, зато теперь я сгорал от желания иметь друга. С появлением Эмилии сгладившееся было одиночество вновь стало слишком выпуклым. Оно и было той зимней стужей, что превращала в моей голове подробности путешествия Клэя в комочек льда.

Протрезвев, я не забыл об этом открытии, но мне, разумеется, не хватило мужества что-либо предпринять. Да и что я мог сделать? Полететь в Вено и околачиваться ночью под ее окном? Доставив девочку домой, я не посмел сунуться в саму деревню и оставил ее на окраине, а потому теперь не имел ни малейшего представления, который из этого множества домов – ее дом. Городок за последние годы разросся, зданий там было не счесть… Короче говоря, вместо того чтобы заниматься делом, я ночи напролет курил да смотрел на луну.

Но потом – о чудо! – два дня назад она пришла снова, на этот раз настоящая, из плоти и крови, да к тому же не одна. В тот день я слонялся по разоренной лаборатории, в который раз с удивлением разглядывая зеленую женскую голову с длинными смоляными локонами. Когда-то она плавала в огромной банке с прозрачной жижей, пока здесь не похозяйничали оборотни, разбив всё, что билось. Долгие годы, проведенные на воздухе, не пошли ей на пользу: голова вся сморщилась, хотя черты остались прежними. Странно, но раньше мне не приходило в голову, что это прототип, а может, материальный аналог Вызнайки – бестелесной головы, летавшей по дворцу памяти Создателя. Как он собирался использовать ее и в каких целях – не имею представления. Знаю одно: для Белоу воображение, память и реальность всегда были одним и тем же… Я как раз размышлял над тем, как может вера управлять чьей-то жизнью, когда почуял их приближение.

Возможно, мне стоило вести себя осмотрительнее, но чувства подсказали мне, что там, среди них, Эмилия. Это могло оказаться ловушкой, но мне было все равно. Сквозь прореху в крыше я птицей взвился в воздух и уже мчался над городом, когда они еще не покинули степей Харакуна. Скрываясь в облаках, я наблюдал, как они едут в своих повозках и верхом на лошадях. Девочка была там, но кроме нее – не меньше двух десятков других людей: мужчин, детей и женщин. Кое у кого в руках были ружья. Оставив свой транспорт у стены, они вслед за Эмилией вошли в город. Я слетел к своему коралловому насесту и, охваченный волнением, стал ждать.

Они двигались тесной группой, с опаской пробираясь по площади – точь-в-точь как прежде Эмилия с мальчишками. Я восхищенно смотрел, как девочка возглавляла процессию, бесстрашно выступая перед здоровенными дядьками с ружьями. И снова она заметила меня первой, и снова указала на меня остальным.

Никто не бросился наутек, хотя многие, похоже, были бы не прочь. Тут только мне пришло в голову, что ситуация опасна. Нет, Эмилии я доверял полностью, но вот можно ли было доверять всем остальным? Кто мог поручиться, что в последнюю секунду кто-нибудь, смущенный моим видом, не пальнет мне прямо в сердце? Девочка ведь рассказывала, сколько велось против меня религиозной пропаганды: весь мой род был для людей символом зла и ожившим кошмаром…

И все же, разогнав сомнения взмахом крыла, я спустился к ним навстречу. Они, разумеется, попятились, а некоторые даже вскинули ружья. Я поднял лапу и воскликнул: «Мир вам!» (Эту фразу я позаимствовал в одном из тысяч проглоченных в уединении томов.)

– Это Мисрикс, – сказала Эмилия, указывая на меня и оглядывая остальных.

Те закивали и заулыбались. Я тоже кивнул, однако улыбнуться побоялся: вряд ли мои клыки вызвали бы у них умиление.

– Я очень рад вас видеть, – сказал я. Говоря эти слова, я не вкладывал в них ничего, кроме обычной любезности, но когда произнес их, прочувствовал вдруг всю их глубину. На глаза навернулись слезы. Я стащил очки и смахнул соленую влагу с ресниц. Наверное, именно это спонтанное проявление чувств, а вовсе не напыщенные книжные фразы, в конце концов, убедило их в том, что мне можно верить. Стволы ружей один за другим опустились, люди окружи ли меня и стали протягивать руки. На этот раз я пожал их все до единой.

Одна женщина средних лет с цветастым шарфом на волосах представилась мне в качестве матери Эмилии. Схватив мою огромную лапу обеими руками, она стала благодарить меня за спасение дочери. А когда я отвечал, что это большая честь для меня – считать Эмилию своим другом, женщина разразилась слезами, и дело тут, кажется, было не только в спасении ребенка.

Официальным руководителем делегации был высокий, интеллигентного вида юноша по имени Фескин. Он носил очки, точно такие же, как у меня, и я сразу же воспылал к нему самыми нежными чувствами. Оказалось, он работает в Вено школьным учителем, внимательно изучил оставленные Клэем рукописи и за несколько лет собрал немало связанного с историей и культурой Отличного города. Он был первым, кто выдвинул теорию, что я не так уж дик, как принято думать. Это благодаря логике его аргументов да еще рассказам Эмилии жители Вено оказались способны поверить, что меня оклеветали.

Мистер Фескин заинтересовался тем, как я провожу свободное время, и я поведал ему о прочитанных книгах. Кажется, на него это произвело большое впечатление, и мы тут же устроили дискуссию о брисденовской «Географии души» – классическом шедевре древности, напечатанном весьма ограниченным тиражом всего лишь в три экземпляра. Пока остальные слушали, мы немножко блеснули эрудицией. Может, это было не слишком вежливо, но мне так хотелось продемонстрировать гостям, что они имеют дело с образованным существом.

Взяв Эмилию под руку, я повел их по развалинам. Она была очень горда тем, что может показать соплеменникам сохранившиеся архитектурные изыски, которые я демонстрировал ей во время предыдущего визита. Когда я остановился среди развалин Министерства знаний, чтобы показать гостям останки обезьяны, умевшей писать фразу «Я не обезьяна», одна женщина поинтересовалась, из чего состоит мой рацион. Я честно ответил, что из растительной пищи и фруктов, и она, почувствовав себя гораздо увереннее, попросила разрешения потрогать мои крылья. Я не возражал. Она осторожно провела ладонью по перепонке крыла. Увидев это, все остальные обступили меня и принялись ощупывать с ног до головы. Детям особенно хотелось проверить колючесть шипа на кончике хвоста. Я умолял их быть осторожнее, чтобы не уколоть пальцы о ядовитое острие. Одна девушка даже встала на носочки и, дотянувшись до левого рога, ласково его погладила. Я хотел было погладить ее в ответ, но, подумав хорошенько, решил, что не стоит.