Открытый счет

Медников Анатолий Михайлович

— Есть на него данные. Убийца, вешатель. Был в банде эсэсовца Отто Скорцени. Сейчас вот здесь орудует.

— Матёрый, гад! — выдохнул Петушков.

— Вот бы, Бурцев, схватить этого типа. То-то была бы добыча! — подзадорил Окунев.

— Я готов, — сказал Бурцев.

— Скажи, Самсонов, где ты достаёшь таких орлов? Ведь чистые орлы!

— Сами воспитываем, в своём коллективе.

— Скажи-ка! Загордился. Ну ладно, немцев я возьму сначала к себе, потом отдам Особому отделу. Распорядись, Илья Ильич, насчёт конвойных. И выйдем-ка на минутку из блиндажа.

Бурцев не слышал, о чём в траншее договаривались Окунев и Самсонов.

Только потом начальник разведки дивизии бросил на Бурцева тот словно бы мимолётный, но благожелательно-оценивающий взгляд, в значении которого Бурцев по своему большому опыту уже не мог ошибиться.

«Скоро, скоро в разведку», — решил он и, подумав об этом, прислушался к своему сердцу: оно было спокойно — верный признак того, что задуманное осуществится.

— Ну пока, Бурцев, заканчивай дежурство и не говори мне больше, что тебе скучно, буйная ты головушка! — намекая на недавний их телефонный разговор, сказал Самсонов, собираясь уходить.

— Эти пять минут мне не было скучно, товарищ капитан, признаюсь. — Бурцев приложил руку к сердцу. — Но есть с моей стороны просьба. Если ответный визит состоится на запад, старшину Бурцева не позабудьте — сработаю всё в самом чистом виде, — сказал он улыбающемуся Самсонову и, пользуясь в эту минуту привилегией успеха, уверенный в том, что он может себе это позволить, Бурцев дружески и даже с некиим озорством подмигнул командиру разведроты.

2

Лиза проснулась так внезапно, как обычно просыпалась на фронте, словно бы от выстрела. Однако всюду было тихо. Сквозь полу задёрнутую штору в комнату проникал свет тихого и ясного утра. Где-то жалобно, всем своим измученным, голодным нутром промычала корова, за окном щебетали и посвистывали пичужки, сквозь форточку сочилась в комнату знобкая прохлада, которую хотелось сосать, как освежающий мятный леденец.

Лизе вдруг вспомнилась строчка поэта: «…чистый, как утро, немецкий мотив». И она подумала: «Земля на рассвете всюду прекрасна своей целебной и удивительной свежестью». Вставать ей не хотелось, не хотелось вылезать из-под шинели, хранившей накопленное за ночь, пригревшееся на груди, как котёнок, какое-то уж очень своё и очень уютное тепло.

Война давно уже зачеркнула многие довоенные привычки, но, проснувшись, Лиза старалась всё же минут пять поваляться, не вставая, как когда-то дома. Это были минуты раздумий, исповеди, допроса с пристрастием — всё ли хорошо и правильно в твоей жизни? И если приходило к ней иногда острое и горькое недовольство собою, то чаще всего почему-то именно в эти «пятиминутки самокритики», как мысленно называла их Лиза.

По утрам Лиза чаще всего проникалась к себе бабьей жалостью, когда вспоминала, что уже полтора года на фронте и делит на равных с мужчинами все тяготы фронта. Конечно, она не водила роты в атаку и не сидела в траншеях переднего края. Но сколько раз ей приходилось попадать под бомбёжки, под обстрел, сколько раз она одна, даже без автоматчика, конвоировала на газике здоровенных мордастых эсэсовцев, и где-нибудь ночью на дороге они могли бы придушить шофёра-солдата и её, вооружённую лишь маленьким, изящным «вальтером».

Как-то вблизи избы, где она допрашивала немецкого ефрейтора, разорвался снаряд, осколки вместе с раздробленным стеклом хлынули в окно, убили её товарища —

инструктора, впились ей в руку, а немец остался целёхонек и даже не уронил пепел с папиросы, которой его угостила Лиза.

Когда в сорок третьем на Десне был убит её муж, Лизе выпало горькое счастье самой похоронить его. Она приезжала тогда на фронт с делегацией рабочих от завода.

Приехала женой — уехала вдовой. Что привело её снова на фронт? Потеряв мужа, которого очень любила, Лиза первое время не представляла себе жизни без него, и тоска по родному человеку, почти отчаянье, ничем не заглушаемое в тылу, тянули Лизу туда, где погиб Евгений. Там за короткое время она успела узнать многих хороших людей, сильных, смелых, и это тоже влекло Лизу. И чтобы остаться честной в своих мыслях, Лиза не могла не признать, что в ней живо ещё романтическое влечение к опасностям и та молодая душевная сила, которую хотя и придавило горе, но не смогло выжечь и истребить совершенно.

Но если бы кто-то назвал её поступок патриотическим порывом, Лиза признала бы правоту и в таком суждении.

Во всяком случае, её отъезд на фронт прибавил ей самоуважения, а оно должно расти и укрепляться, иначе для чего же жить?

Лиза была уверена, что война меняет не людей, а только привычки. Каков ты был в мирной жизни, таким, по главной своей душевной сути, будешь и на фронте.

Она частенько мысленно сравнивала себя довоенную и теперешнюю, пыталась себе представить своих сослуживцев — какими они выглядели в мирные годы, и особенно часто думала о Зубове — начальнике седьмого отделения политотдела армии.

Чуть выше среднего роста, полнеющий и лысоватый, хотя ему ещё не перевалило за сорок, с всегда немного застенчивой и доброй улыбкой на круглом лице, он внешне принадлежал к тому типу военных, в которых за формой, погонами и даже орденами на груди безошибочно угадывался человек, до войны не служивший в армии, не кадровик, принадлежавший, скорее всего, к какой-нибудь сугубо мирной и интеллигентной профессии.

Лиза знала, что Зубов, хорошо владея немецким языком да и пером, принадлежал к довоенному журналистскому племени и увлекался международной тематикой.

По слухам, с самого начала войны он был седьмоотделенцем, то есть занимался работой среди войск и населения противника, о которой мало кто знал и даже слышал в армии.

Это была особая область человековедения в жестокой науке войны. Она требовала и подготовки и увлечённости. И то и другое было у Зубова. Говорили, что он коллекционирует попадающиеся ему в руки немецкие письма, как документы времени и событий, в которых отражалась, меняющаяся год от года, массовая психология немецкого солдата и его родных в тылу.

С Зубовым Лизе было интересно работать.

С тех пор как Лиза появилась в седьмом отделении, Зубов постоянно оказывал ей знаки внимания. Однако его ухаживания она встретила холодно. На то было немало причин. Во-первых, память о муже. Во-вторых, Лиза не очень-то верила в серьёзность фронтовых увлечений.

Сложная это штука — жизнь на фронте, да ещё для женщины!

За четыре года война стала бытом со своими законами и даже традициями, и многое в этом необычном быте стало казаться обычным, а невероятное — привычным. В общем, та же материя жизни, только во много раз более уплотнённая событиями, переживаниями, наблюдениями, те же людские судьбы, только с более быстрыми исходами — то в смерть, то в славу, при жизни или посмертную.