Открытый счет
Шрифт:
— Почему, думаете, Верховный остановил разграничительную линию у Люббена, а? — спросил член Военного Совета и тут же сам ответил: — А для того, чтобы дать возможность фронтам проявить инициативу. Дальше, мол, действуйте сами. Кто быстрее сломит сопротивление, тот и первым попадёт в Берлин. Вот так поставлен вопрос!
— Я понимаю, но всё-таки, мне кажется, Берлинскую операцию фронты должны, видимо, решать вместе, как одну общую задачу, — сказал командующий армией.
— Ну, конечно, вы правы. Германию будем сокрушать силами всех трёх фронтов. Предусматривается согласованность, координация и взаимопомощь.
И член Военного Совета рассмеялся негромко, но с удовольствием от какой-то мысли или догадки, пришедшей ему в голову.
— Наш-то, наверно, настроен агрессивно, — шепнул командующий армией, — мы ведь знаем его характер. Соседей оставить за спиной и вырваться вперёд. И правильно!
Но, сказав это, он осёкся и оглянулся на маршала.
Член Военного Совета и Свиридов при этом тоже оглянулись на маршала и промолчали…
— Пойду завяжу разговор с солдатами, не заскучали ли в обороне? — сказал член Военного Совета и вышел из блиндажа.
Когда минут через двадцать Свиридов тоже очутился в траншее, он услышал голоса солдат, смех и густой басок генерала, ведущего беседу. Чувствовалось, что он быстро установил с людьми контакт, душевный и непринуждённый.
«Умеет, массовик!» — одобрительно подумал Свиридов.
— Одер-фронт, товарищи, последняя остановка нацистов, — говорил член Военного Совета, — так они и сами об этом пишут. Как выбьем их с этой остановки, так уж, будьте уверены, фашисты начнут драпать безо всякой остановки. Скоро, скоро развалим окончательно гитлеровскую машину, но войну, — уже немного осталось, — надо нам, товарищи, довоевать хорошо.
— Сделаем, товарищ генерал!
— Кто же сомневается, — сказал член Военного Совета.
— Однако Гитлер, он ещё острые зубы показывает!
— А куда же фашистам податься, зажали со всех концов!
— Сам народ уже размяк, — по всему видать, пардону просит.
— Немец уже не тот, давно уже не тот немец, душа у него с места стронулась. Сами, наверно, чувствуете, товарищи? — сказал генерал.
— Так точно, чувствуем, очень даже хорошо! — ответило сразу несколько громких голосов, и кто-то даже засмеялся, вероятно от удовольствия, что «немец размяк» и «уже не тот».
Свиридов постоял, послушал этот разговор в траншее, приятный уже по одному тому, что солдаты были настроены весело, боевито, как и подобает тем, кому немила оборона, а хочется поскорее прикончить противника, а вместе с ним и всю войну.
Маршал к тому времени закончил рекогносцировку и позвал всех в блиндаж. Здесь командующий совершенно неожиданно объявил, что дивизии предстоит перегруппироваться южнее, с правого крыла фронта в его центр. А на этот участок придут части другого фронта. Рокировка должна происходить незаметно, только ночными переходами.
Свиридов кратко ответил: «Слушаюсь!»
Приказ этот означал, по-видимому, передвижение по направлению главного удара и ближе к Берлину. Поэтому Свиридов тут же посчитал нужным заявить командованию фронта, что все они — и солдаты, и офицеры, и сам он — готовы к боям и будут счастливы, если им выпадет такая честь — штурмовать Берлин.
— Сам Берлин пока не обещаю, но, возможно, пройдёте севернее, — сказал командующий. И добавил: — Скоро получите приказ на перемещение
Свиридов выслушал наставления маршала, не удивляясь строгому тону. Таины просачивались через любые препоны, и это диктовало тройную осторожность и бдительность в канун наступления.
— Всё ясно, товарищ командующий!
Именно в это мгновение, уже не только разумом, но и тихо занывшим сердцем, Свиридов понял, что через два-три дня дивизия покинет этот участок фронта, к которому он привык, на изучение которого его люди потратили так много сил.
Никогда и нигде не следует устраиваться слишком фундаментально. На войне — особенно. Свиридов хорошо знал это. И всё же — человек привязывается к любому месту, где долго живёт. Таков человек! Фронтовой участок можно полюбить. Насиженное место, пусть даже на переднем крае, покидаешь с сожалением. Придёшь в новый район и там начинай всё сначала: и строй оборону, и веди разведку.
Свиридов выждал паузу, вздохнул и спросил у маршала:
— Мы запланировали выход разведпартии в ближайшие немецкие тылы. Может быть, отменить?..
— Почему же? Возможно, люди успеют вернуться. А нет, так разведку всё равно вести надо. Тебе ли, твоим ли наследникам. На войне и так бывает: ты подготовил, другой завершил. И слава ему.
Командующий впервые еле заметно улыбнулся, но не глазами, которые оставались суровыми, а только уголками губ.
— Солдаты служат Родине и потомству, — сказал он.
— Я всё понял, — твёрдо повторил Свиридов. — Разведка пойдёт.
— Добро, генерал!
— Большое нам предстоит дело, славное, но дай-то бог, чтобы последнее, — добавил член Военного Совета. — Обнимемся, и будь здоров, Михаил Николаевич, — сказал он сердечно, — вот маршал уже уходит. Успеха тебе лично, всей дивизии — боевого счастья!..
Василий Бурцев не любил дежурить на НП. Днём в блиндаже ещё можно было развлечься разглядыванием Одера. Его жёлто-серые, мутные после ледохода волны разлились широко и, смахивая с берегов, тащили на себе всякий древесный мусор, кусты, полусгоревшие брёвна, остатки разбитых домов, выброшенных взрывом прямо в реку.
Днём ещё хорошо просматривались на западном берегу огненные вспышки и пыльные облачка над дорогами, если продвигались по ним танки, орудия или машины.
Но ночью и Одер и западный берег затягивались плотной темнотой, как чёрным сукном, в котором пунктир трассирующих пуль, пышные цветы ракет или похожая на молнию спираль после выстрела пушки прожигали свои чёрточки, полосы и большие ярко-красные звёзды, вспыхивающие и умирающие мгновенно. И вот по этим прочеркам войны на чёрном полотне неба и должен был Бурцев засекать огневые позиции немцев, определять калибры пушек и миномётов, результаты наблюдения докладывать по телефону капитану Самсонову, командиру разведроты, или майору Окуневу, начальнику разведотдела дивизии.