Открытие

Жестев Михаил Ильич

Тимофей Васильевич подошёл к ребятам и похвалил Никиту за то, что тот разыскал Певного. Но мальчик словно ничего не слышал, и едва Тимофей Васильевич умолк, спросил:

— Тимофей Васильевич, а какой колхоз лучший в районе? Я говорю наш, а он говорит, — их…

— Нет, наш, а не их, — перебил Костя.

— Тогда о чём спор? — улыбнулся Тимофей Васильевич.

— Да ведь он говорит, — наш, а я говорю, — наш, — пояснил Никита.

— Правильно, — согласился председатель колхоза. — Ты говоришь, — наш, и он говорит, — наш! И я тоже говорю, — наш! Эх вы, незнакомцы! А ведь из одного колхоза! Ну да это моя вина, что не сдружил вас раньше…

Тимофей Васильевич отвёл Певного на конюшню, отдал распоряжение

доставить лошадь на место и пошёл с Никитой к своей машине. И вскоре Никита тронулся в обратный путь домой. Он уже знал, что колхоз «Пятилетка» — это не только та деревня, где он живёт, а целых восемь деревень. И что вокруг, куда ни глянь, земля колхоза «Пятилетка». И вон то озеро, и вон тот лес, что за озером, и дальше и дальше… Вон как размахнулись. И необъятный мир уже казался Никите близким, знакомым, своим.

Леса сменялись полями, холмами, низинами. То мелькала близ дороги речушка, то сверкало серебряным блюдцем далёкое озеро, то возникала впереди какая-нибудь деревня… Как хорошо путешествовать по родным местам! Так бы и ехал и ехал без конца…

А машина продолжала свой путь. Она мчалась всё дальше и дальше и вместе с ней открывалась перед Никитой новая земля. И он совсем не думал о том, что эта земля была неведома лишь ему одному. Он открывал её заново, колхозную землю, землю Никиты Костенкова…

Операция

Наконец Павлику разрешили встать с постели. Но когда он надел халат, непомерно широкий для его мальчишеских плеч, и хотел уже направиться в больничный сад, в палату внесли нового больного. Исхудалый, обросший рыжей щетиной, он некоторое время лежал в постели с закрытыми глазами, а потом, слегка приоткрыв их, неожиданно для Павлика проговорил очень знакомым и шутливым голосом:

— Выздоравливаешь, наездник?

Только тут Павлик узнал в новом больном золотковского садовода Андрея Егоровича. Правда, узнать его было не так легко, и всё же это был, без сомнения, он, Андрей Егорович! От неожиданности Павлик растерялся, а потом обрадованно бросился к Андрею Егоровичу. В эту минуту ему показалось, что он не в больнице, а в золотковском колхозном саду. Если бы вы знали, какой это сад! Там есть яблоки и груши, растёт вишня, слива и черешня и столько смородины, крыжовника, малины, что ягодой нагружают целые машины. Но главное — там Андрей Егорович. Он никогда не гонит из сада ребят. Наоборот, зовёт к себе, не боится, что сорвут яблоко, попробуют ягоду. И всегда ребята в саду у Андрея Егоровича сорняки выпалывают, падалицу собирают, помогают подпорки ставить. И у каждого свой участок: одни яблоневики, другие грушевики, третьи ягодники. А по вечерам все собираются у шалаша, зажигают костёр и слушают какую-нибудь историю о чудесном саде, которую рассказывает Андрей Егорович. И яблони в нём есть, на которых растут двадцать сортов яблок, и крыжовник без колючек и слива не на дереве, а куст кустом! Ещё рассказывал, как воевал в партизанском отряде, как гнал фашистов с русской земли.

Павлик слишком был рад Андрею Егоровичу, чтобы подумать о том, что только серьёзная болезнь могла привести садовода в больницу, и весело воскликнул, садясь на его койку:

— Вот хорошо, Андрей Егорович, что вы здесь!

— Хорошего, конечно, в этом мало, — улыбнулся садовод, — но если ты обрадовался мне, то и я рад видеть тебя.

— Простите, — смутился Павлик.

— Ничего,

ничего, — подбодрил Андрей Егорович. — А ты, я вижу, поправляешься! Теперь на необъезженную лошадь садиться не будешь?

— Нет.

— Вот и хорошо! А то, если каждый будет таким наездником, не хватит докторов вас чинить…

Павлик весело засмеялся шутке и уже готов был начать расспрашивать садовода о Золоткове, как вдруг увидел, что Андрей Егорович побледнел и как-то весь скрючился. Павлик испуганно спросил:

— Доктора позвать? Я тут всех знаю!

— Не надо, пройдёт. — Андрей Егорович полежал ещё немного, потом облегчённо вздохнул. — Здорово меня схватило…

— А что у вас? — Павлик только в эту минуту подумал: «Вот ведь и голова и ноги целы, а в хирургическую палату положили Андрея Егоровича. Значит, у него такая болезнь, которую резать надо».

— Паршивая, брат, болезнь — язва!

— Тут лежал один, так у него переворот кишок был.

— Не переворот, а заворот. Только это совсем другое дело.

Андрей Егорович после приступа чувствовал сильную слабость, и Павлик, чтобы не беспокоить его, отошёл к окну.

Больница находилась на окраине маленького города, и сюда с улицы доносились гудки автомашин и скороговорка телег, проезжающих по булыжной мостовой. А по вечерам здесь было слышно, как в городском саду играет духовой оркестр, без которого в маленьком городке лето не лето.

Больница была обнесена живой изгородью сирени и жёлтой акации; над ней поднимались серебристые ивы, и из окна палаты Павлику казалось, что зелёная чаща заслонила собой не только всю улицу и город, но и весь большой и необъятный мир. Этот мир был по ту сторону серебристых ив и не имел ничего общего, как думалось Павлику, с жизнью больницы. Тут, в больнице, над всем властвовал неумолимый доктор Георгий Антонович, а сама жизнь сводилась к тому, чтобы три раза в день принимать лекарства, мерять температуру и есть то, что тебе совсем не нравится. Правда, в больничном дворе был гараж и там стояла новенькая легковая машина «скорая помощь»; неподалёку от гаража дымила котельная, а за ней находился сарай, куда в полдень загоняли чёрно-пёструю корову Диану, но во двор больным было запрещено ходить, и он был недоступен для Павлика. Теперь, с приходом Андрея Егоровича, этот скучный больничный мир как бы сразу раздвинулся, и в то же время у Павлика пропало радостное чувство собственного выздоровления. Неужели очень опасная эта болезнь язва? На минуту схватит, потом, видно, долго чувствуется…

Из коридора в палату донеслись тяжёлые, размеренные шаги. Еще не видя никого, Павлик знал, что к ним идёт доктор Георгий Антонович. И действительно, раскрылась стеклянная дверь, и вошёл врач. Как всегда, на нём был белый халат и колпак, похожий на склеенную из бумаги коробочку. Георгий Антонович — человек невысокого роста и грузный, но у него такие быстрые и лёгкие руки, что во время перевязки Павлику всегда кажется, что бинт сам обвивается вокруг его головы.

Георгий Антонович подсел к койке Андрея Егоровича и сказал, взглянув на бледное после приступа лицо садовода:

— Потерпите, дружок, немного потерпите! Денька через два мы вашу язву начисто удалим!

— Значит, мне ещё два дня улыбаться? — спросил грустным голосом Андрей Егорович.

— Что же поделаешь! Может быть, и раньше оперируем. А если будет очень больно, вызовите дежурную сестру, она сделает вам укол.

Георгий Антонович встал, подошёл к Павлику и сказал весело:

— А ты назначаешься старшим больным по палате. Понятно? И, как старший, не допускай, чтобы Андрей Егорович вставал. И ещё следи, чтобы ел только то, что в больнице дают… Одним словом, как больничному старожилу поручаю его твоим заботам! — И уже в дверях спросил садовода: — Ваша жена еще не ушла; может, хотите что-нибудь передать ей?