Откровенные признания
Шрифт:
Люстра под потолком терялась в тени, горели только две лампы на столиках. Вслед за мужем Лотти дошла до высокой арки в глубине холла, ведущей к галерее. Здесь резко и свежо пахло новыми коврами и свежей краской.
Лотти видела, с каким выражением лица Ник смотрит на голые стены галереи. Она догадалась, что он вспоминает картины, которые когда-то висели здесь.
— Здесь не помешало бы развесить несколько полотен, — заметила Лотти.
— Все картины распродали, чтобы заплатить отцовские долги.
Придвинувшись ближе, Лотти прижалась щекой к плотному сукну его сюртука — там, где плечо перетекало
— Ты покажешь мне дом?
Долгую минуту Ник молчал. Когда же он наконец посмотрел в ее запрокинутое лицо, его глаза наполнились печалью — от того, что мальчик, когда-то живший здесь, исчез навсегда.
— Не сегодня. Мне надо сначала осмотреть его самому.
— Понимаю, — кивнула Лотти, пожимая ему руку. — Поездка утомила меня. Я предпочла бы осмотреть дом завтра утром, при дневном свете.
Мимолетным движением он ответил на ее пожатие и опустил руку.
— Я провожу тебя наверх. Лотти принужденно улыбнулась:
— Это ни к чему. Меня проводят миссис Тренч или кто-нибудь из слуг.
Часы где-то в глубине дома пробили половину первого ночи, когда Ник наконец вошел в спальню. Так и не сумев уснуть от усталости, Лотти достала из саквояжа новый роман и успела дочитать его почти до середины. Спальня оказалась уютным уголком, постель была застелена вышитым шелковым покрывалом в тон шторам, стены выкрашены в приятный нежно-зеленый цвет. Поглощенная романом, Лотти вздрогнула, услышав скрип половиц.
Обернувшись и увидев, что в дверях стоит Ник, Лотти отложила роман на столик у кровати. Она терпеливо ждала, когда Ник заговорит сам, гадая, сколько воспоминаний пробудила в нем прогулка по дому, сколько безмолвных призраков он повстречал на пути.
— Тебе давно пора спать, — наконец произнес он.
— И тебе тоже. — Лотти приглашающим жестом откинула покрывало, помолчала и спросила:
— Может быть, ляжешь со мной?
Он обвел ее взглядом, задержавшись на оборках воротника ночной рубашки — чопорного, строгого одеяния, которое неизменно будоражило его воображение. Он выглядел одиноким и разочарованным — совсем как при первой встрече с Лотти.
— Не сегодня, — уже во второй раз за вечер повторил он.
Их взгляды скрестились. Лотти понимала, что ей следует вести себя как ни в чем не бывало. Набраться терпения. Ее раздражение и требования только оттолкнут его.
Но к собственному ужасу, она вдруг выпалила:
— Останься!
Оба знали: речь идет не о минутах или часах. Лотти требовала, чтобы Ник остался с ней на всю ночь.
— Ты же знаешь: я не могу, — тихо ответил он.
— Все будет хорошо. Твоих кошмаров я не боюсь. — Лотти села, вглядываясь в его неподвижное лицо. Внезапно слова полились из ее уст потоком, голос задрожал:
— Я просто хочу, чтобы ты остался со мной. Хочу быть рядом. Скажи, что я должна сделать ради этого? Объясни, будь так добр, потому что мне постоянно хочется большего, чем ты соглашаешься дать.
— Ты сама не понимаешь, о чем просишь.
— Обещаю, я никогда не…
— Никакие заверения и обещания мне не нужны, — хрипло перебил он. — Я просто констатирую факт. Кое-что тебе лучше не знать.
— Когда-то ты просил довериться тебе. В ответ я тоже прошу у тебя доверия. Расскажи об этих кошмарах. Объясни, что мучает тебя.
— Нет,
Внезапно Лотти поняла, как его изводит желание во всем признаться ей — и безоговорочная убежденность, что она сразу отвергнет его. На лбу Ника выступил пот, кожа заблестела, как мокрая бронза. Ко лбу прилипло несколько темных прядей. Лотти изнывала от желания прикоснуться к нему, но не двигалась с места.
— Я не отвернусь от тебя, — произнесла она. — Ни за что. Тебе снится то, что случилось в плавучей тюрьме, да? С настоящим Ником Джентри? Ты убил его, чтобы занять его место? Это и мучает тебя?
По тому, как вздрогнул Ник, Лотти поняла, что она недалека от истины. Трещина в его броне стала шире, он растерянно покачал головой, взглянул на Лотти со смесью упрека и отчаяния:
— Все было совсем не так.
Лотти смотрела на него, не отводя взгляд.
— А как?
Он вдруг изменился: как-то обмяк, ссутулился, словно примирившись с судьбой. Прислонившись плечом к стене, полуотвернувшись от Лотти, он устремил взгляд в какую-то отдаленную точку на полу.
— Меня упекли в тюрьму потому, что обвинили в смерти человека. В то время мне было четырнадцать. Я примкнул к банде разбойников, мы напали на проезжающую карету и ограбили ее. Старик пассажир умер. Вскоре после этого всех нас поймали и предали суду. Мне было стыдно объяснять, кто я такой, и я назвался просто Джоном Сиднеем. Четырех членов банды вскоре повесили, а мне, как малолетнему преступнику, смягчили приговор. И отправили на десять месяцев на «Скарборо».
— Приговор вынес сэр Росс, — пробормотала Лотти, вспомнив рассказ Софи.
Горькая улыбка тронула губы Ника.
— Никому из нас и в страшном сне не могло привидеться, что когда-нибудь мы породнимся. — Он еще тяжелее привалился к стене. — Едва ступив на борт корабля, превращенного в плавучую тюрьму, я понял, что не протяну здесь и месяца. Милосерднее было бы просто послать меня на виселицу. Корабль прозвали академией Данкомба — по фамилии капитана. Половину узников корабля недавно унесла тюремная лихорадка. Им повезло. «Скарборо» был меньше всех плавучих тюрем, стоящих на якоре у самого берега. Места на нем с трудом хватало сотне узников, но в трюм набивали вдвое больше. Потолок там был таким низким, что даже я не мог выпрямиться во весь рост. Заключенные спали прямо на голом полу или на дощатых нарах вдоль бортов. На каждого приходилось пространство длиной шесть футов и шириной двадцать дюймов. Почти все время мы были закованы в ручные и ножные кандалы, от непрестанного лязга цепей у меня раскалывалась голова.
Но хуже всего была вонь. Нам редко удавалось вымыться — мыла вечно не хватало, приходилось споласкиваться морской водой. Нашу тюрьму не проветривали, воздух проникал в нее только через узкие бойницы со стороны моря, которые оставляли открытыми. Зловоние было таким чудовищным, что тюремщиков, по утрам отпирающих люки, шатало, а один как-то упал в обморок. Рано вечером люки запирали, и до следующего утра узники были предоставлены самим себе — никто не следил за порядком в трюме.
— Чем же занимались заключенные? — спросила Лотти. Губы Ника раздвинулись в хищной усмешке, от которой Лотти бросило в дрожь.