Откровение
Шрифт:
Калика внезапно хлопнул ладонью по столу:
— Да ладно, перья так перья. Больше тянуть — все потерять. Вели седлать коней. Выступаем сейчас же.
Томас дернулся, глаза испуганно прыгнули за окно на заходящее солнце:
— Уже вечер...
Калика от удивления переменился в лице:
— Что с тобой? Разве не за Ярославой едем?
Томас сказал несчастным голосом:
— Сэр калика... Тебе все равно гореть в огне, а я христианин! Сегодня день святого... черт, как же его... но сегодня нельзя садиться на коня, обнажать оружие, нельзя начинать какие-то дела, а можно только
Калика смотрел, раскрыв рот. Когда опомнился, сказал почти враждебно:
— Ты что, иудей?
— Почему вдруг? — оскорбился Томас. Он брезгливо оглядел себя, чем это он, благородный англ, похож на презренного иудея.
— Это им вера запрещает работать в субботу. Ах да, ваша вера тоже иудейская.
Томас оскорбился еще больше:
— Наша вера — христианская!
— Как будто Христос и все его пророки не иудеи! А во всех молитвах нынешние англы не поют: «Славен наш бог в Израиле»! Черт бы побрал вас, христиан. Тогда считай, что мы лишь заканчиваем. Свадьбу заканчиваем!
Томас чуть повеселел, в глазах появилась надежда, но опомнился, вздохнул так, словно поднял своего коня вместе с седлом и попоной:
— Но нельзя и садиться в боевое седло.
— Пойдем пешком, — предложил Олег.
— Да, но... далеко ли уйдем? Я ведь не дикарь в волчьей шкуре, я человек. А человек должен быть в железе! Я без него что голый. Век на дворе железный, если ты еще не заметил за поисками Истины. А утром на конях все равно наверстаем.
Калика плюнул ему под ноги, ушел вконец рассерженный. Томас, чувствуя себя одновременно и виноватым, и исполненным гордости за cтойкость в христианских добродетелях, велел коней усиленно кормить отборной пшеницей и поить ключевой водой.
Томас отослал рыцарей, а сам, оставшись один, снова ощутил такое отчаяние, что как воочию увидел свои руки, вонзающие острый меч себе в грудь. Нельзя бросаться словами, как нельзя произносить клятвы или обещания всуе. Не подумав, брякнул, ибо звучало хорошо, красиво, и удар меча вслед за ответом «да» был хорош настолько, что рыцари со смехом пересказывали друг другу трое суток...
И вот теперь расплата...
За дверью слышалось негромкое позвякивание, даже легкое царапанье, словно с той стороны кто-то пытался приложиться к двери ухом, не снимая шлема. Томас подумал горько, что на этот раз не помешают... Но калика сказал, что все еще можно попытаться освободить Ярославу!
Он подошел к двери, рывком распахнул. Рыцари отскочили, вытянулись. Томас спросил тревожно:
— Что с доблестным сером Олегом из Гипербореи? Он не уехал?
Рыцари переглянулись, один ответил, опустив глаза:
— Я только что видел его во дворе.
— Что он.... делает?
Рыцарь ответил с достоинством:
— Ваш странный гость хотел было перековать коня перед дорогой... но я объяснил, что в день святого Боромира нельзя заниматься никакой работой.
Томас поморщился, спросил с опаской:
— Что он сказал?
Рыцарь переступил с ноги на ногу, покосился на других. Те сделали каменные лица.
— Ну... не очень много.
— Да? — переспросил Томас недоверчиво.
— Но выразительно.
Томас поспешно отступил и закрыл дверь.
Рано утром
Макдональд собирал сюзерена деловито, умело, с достоинством старого бывалого воина. Цыкнул на священника, тот робко заглянул в комнату:
— Мой король, на вас креста нет... А я принес освященный в купели!
Томас движением длани заставил замолчать. Макдональд все же смотрел вопросительно, христианский рыцарь без креста, что черт без рогатины, и Томас нехотя ответил:
— У меня свой. Невеста подарила... Вульф, подай из ларца!
Оруженосец принес массивный крест, размером с ладонь, толстый, из
отполированной стали. Томас бережно принял обеими руками, благоговейно поцеловал, но было видно, что думает в этот миг о потерянной невесте, а не о самом кресте. Олег скривился, будто хлебнул вместо вина уксуса, но смолчал. Томас перестал замечать на его шее обереги, не заметит и он оберег новой веры.
Макдональд сказал твердо:
— Мой сюзерен, вы не должны ехать один.
Томас возразил:
— Я не один.
Макдональд с сомнением посмотрел на Олега. Дикарь в звериной шкуре, с длинными рыжими волосами, что падают на плечи, неопрятная бородка. Дикарь не выглядит достойным спутником молодому королю. Пусть даже, как говорят, помог доблестному Томасу в битве с демонами. Хотя такой больше навредит, чем поможет.
— Пусть вдвоем, — сказал он упрямо, — но и двоим опасно...
— Нас не двое, — ответил Томас звучно. Он выпрямился, молодой и красивый, хлопнул железной ладонью по рукояти меча. — Со мной Шлеморуб, а также мой боевой конь, которому нет во всей Британии соперника. Нас четверо, а если считать и дубинку сэра калики, он ее зовет посохом, то нас пятеро. А это уже боевой отряд!
Макдональд смотрел с прежним сомнением. Дядя Эдвин сказал с великой печалью, рвущей сердца:
— Я знаю Томаса. Он возьмет всех, если на пир, но если в самом деле впереди огонь и кровь... Томас, мальчик мой, ты — единственный в роду Мальтонов! Мы жили честно, за чужими спинами не прятались, боевой клич Мальтонов звучал во всех битвах. Но железный град сражений выбил все наше поле... И теперь ты — последний.
Томас обнял отца и дядю. Он прятал заблестевшие глаза, в горле стоял комок. Он отправлялся туда, откуда еще ни один воин Христа не вернулся.
Из конюшни вывели его коня, укрывали попоной, седлали. Конюхи были серьезны и молчаливы. Рыцари обнажили мечи и ударили рукоятями о щиты. Над двором пронесся глухой звон железа, предвещающий кровь, боль и смерть вне надежных стен замка.
Конь калики шел легко, помахивал гривой, на ходу норовил ухватить клок травы, листья с куста. Сам Олег сидел в седле неподвижный, погруженный в думы. Конь Томаса двигался тяжело, ровно, сам рыцарь весит не меньше калики, да еще тяжелые доспехи, щит, длинное копье, которое держит острием вверх, а нижним концом упер в стремя.