Отец
Шрифт:
Неожиданно Александр Николаевич быстро сел на диване, лицо его оживилось, и он подмигнул Артему.
— Насчет радостей?! Как же! О радостях тоже думаю. Вот поправлюсь, летом вместе с матерью по Волге отправимся путешествовать. Как отвоевался на Волге, так и не плавал по ней. Купим шляпы соломенные, костюмы белые и поедем. Ладно будет? А? То-то! А теперь вы свободны. А я и в самом деле вздремну.
Через несколько дней Дмитрий уезжал. Он не велел провожать себя на вокзал. Но все же Анатолий понес его опустевшие чемоданы к трамваю, пошла с ним и Варвара Константиновна.
— Мама, скажи, в
— Неладно у вас, Митя, а это неспроста: кто-то виноват. Да жить-то вам надо, не молодожены. Велик ли разлад, не мне судить, а вот нужно вам в чем-то ясность навести, — говорила мать, обнимая его.
— Думаю, теперь у нас все будет ясно… А вы тут берегите папу.
XXVI
В Каунасе Дмитрий вышел из вагона, чтобы поразмяться, и его встретила обычная для здешних мест погода. Асфальт платформы покрывала разжиженная грязь. Ветер налетал порывами, и тогда сильней припускал дождь. Казалось, уже близкое Балтийское море дышало навстречу скорому поезду этими промозглыми шквалами.
Дмитрий медленно прошел вдоль поезда против ветра, с удовольствием ощущая лицом холодную сырость. Такой же погодой провожала его Прибалтика в отпуск. «Еще несколько часов — и я дома. Поглядел на степные снеги белы — и к службе, к морю». И он стал думать о том, что завтра надо сходить в штаб, что приказ о его новом назначении несомненно уже получен.
За минуту до отправления поезда он купил у закутанной в мокрый плащ разносчицы булку с сыром и, входя в вагон, сказал дежурившей в тамбуре проводнице:
— По такой погодке чайку бы?..
— А как же! Обязательно будет, — ответила проводница с той официальной приветливостью, с которой разговаривают проводники мягких вагонов со своими пассажирами.
От Москвы Дмитрий ехал в купе один. В Минске к нему вселилась целая семья: женщина, две сонные девочки и мальчуган лет пятнадцати. Их отец — артиллерийский подполковник — получил билет в другое купе. Дмитрий было предложил подполковнику поменяться местами.
— Только лишняя канитель. И вам перебираться, и мне постель уже стелят, — ответил подполковник, рассовывая узлы и чемоданы. — Скорей бы на боковую: едем-то не из Минска…
Тогда Дмитрий уступил женщине свое нижнее место.
Сейчас семья подполковника безмятежно опала. Дмитрий устроился на откидном сиденье в коридоре. Оконное стекло сплошь омывали извилистые от встречного ветра дождевые струи. Белая пелена паровозного дыма стлалась по земле, и лишь мгновениями можно было видеть окраинные строения Каунаса. Мелькавшие перед глазами черепичные крыши, какой-то особый облик зданий заставили Дмитрия вспомнить степной городок с его саманными домишками. «Вот уже и Неман перемахнули. А давно ли Артем поздравлял с приездом в Заволжье!.. Сейчас он со своими доблестными механизаторами трудится в снегах, что-то там делая, чтобы эти обильные снега потоками вешних талых вод не сбежали попусту в овраги, а здесь вон как разверзлись небеса».
В дальнем конце коридора показался подполковник с перекинутым через плечо полотенцем.
— Здравия желаю, — сказал он, подходя. — Спят-то все как. А я тем временем побриться думаю. — Подполковник сел напротив Дмитрия и закурил. — До Правдаграда, товарищ капитан первого ранга?
— Да. А вы?
— Дальше… Снова предстоит пересадка… Надоело! — Подполковник сделал затяжку. — Война
Дмитрий неопределенно пожал плечами.
— Да, надумаешься… — вставая, сказал подполковник. Сиденье с громким, как выстрел, стуком прижалось к стенке вагона. — Надумаешься, когда самую сильную пору жизни службе отдал.
Подполковнику было под пятьдесят. Он был мускулист и широкоплеч, трикотажная рубашка плотно облегала его торс, а его простое лицо говорило, что он всю жизнь в строю и вся его судьба простая, солдатская. Однако он Дмитрию не понравился: «Что ж, бывают и неудачники в службе: пятьдесят с лишним, а выше подполковника не прыгнул. И не прыгнет, такой-то обиженный».
Проводница, уже одетая в белую курточку, поставила перед Дмитрием на узенький столик два стакана с чаем.
— Вам первому. Снимайте пробу, товарищ капитан первого ранга, — пошутила она.
— Пробу? А! Корабельный порядок, — Дмитрий рассмеялся и прихлебнул из стакана. — Заварено ароматно. Спасибо.
Проводница с уставленным стаканами подносом пошла по коридору, стучась в двери. Дмитрий заглянул в свое купе, достал из кармана шинели булку и сыр и начал завтракать. За окном набегали и уходили назад холмы, то голые, то покрытые прозрачными рощами черных от дождя деревьев, то с редким ельником или сосняком на вершинах; клочья паровозного дыма запутывались в деревьях и бесследно таяли. Снег попадался изредка и был каким-то праховым. Временами поезд мчал по небольшим мостам, перекинутым через мутные бурные потоки.
Все бежало навстречу, появлялось неожиданно из пелены дождя в разорванных клочьях паровозного дыма и, несмотря на однообразие красок, постоянно казалось новым. Правильно отец говорил, что в жизни человека каждая минута — новая и неповторимая, что человек всю жизнь идет навстречу своей судьбе. Жизнь — это непрерывная разведка своего завтра.
Вспомнилась Женя, их так странно родившиеся взаимные чувства. Теперь он видел, что ничего серьезного не произошло, ничего и не могло произойти, потому что их судьбы никак не могли сойтись. И все-таки, перебирая в памяти встречи и разговоры с Женей, Дмитрий испытывал светлую радость.
«И вот я уже возвращаюсь из отпуска, а поезд снова мчит меня судьбе навстречу. Но ведь я еду назад, к Зине. Ждет ли меня в самом деле что-то новое?» — спрашивал себя Дмитрий и улыбался тому, что пока все оставалось прежним: и эта дождливая погода, и мягкий вагон московского скорого, в котором уже не раз ездили, и то, что он опять становился капитаном первого ранга, к которому и проводница, и подполковник относились почтительно.
Пассажиры просыпались. У дверей уборных установились очереди, двери купе пооткрывались, и проводницы, теперь уже обе в белых курточках, едва поспевали с чаем. Подполковник, чисто выбритый, в полной форме, хозяйничал в купе, выставляя на верхнюю полку чемоданы и перепаковывая узлы. Его жена и дети неторопливо чаевничали.