Отец Джо
Шрифт:
— Помнится мне, что когда-то давным-давно ты побывал в кембриджском театре и написал мне чудесное письмо.
— У вас отличная память, отец Джо! И как это вы все помните? А ведь вам уже семьдесят пять.
— В письме ты написал, что смех свят и способен изменить мир.
Мы обходили вокруг огромное хозяйство Квэра, шагая в направлении, обратном привычному. Нам то и дело приходилось взбираться по склонам, и отец Джо шел медленнее обычного. Когда ему перевалило за семьдесят, у него развилась астма и он теперь часто останавливался.
В 1964-м последний аббат из французов сложил свои полномочия; предстояли выборы. Кандидатов оказалось всего двое: отец Джо и дом Элред. Дом Элред получил место аббата, сделав отца Джо приором — вторым после себя. Голова и сердце, святая «странная пара» отлично уживались до 1980-го, когда аббат вдруг ни с того ни с сего понизил отца Джо до заместителя настоятеля. Сделано это было под следующим предлогом монастырю-де нужен приор помоложе, так сказать, молодая кровь.
Вот тогда-то у отца Джо и проявилась астма.
Сам он, конечно же, ни о чем таком мне не говорил. Послушать его, так все было просто замечательно: меньше обязанностей, а болезнь давала возможность сбегать время от времени в страны с курортным климатом — во Францию, а еще лучше в Италию.
Постоянное сипение отца Джо свидетельствовало о том, что настала пора звонить турагенту.
— О-хо-хо… что-то я совсем раскис. Видно, не судьба мне дожить до глубокой старости.
— Отец Джо, будет вам! Слушайте лучше меня — я скажу, когда придет время. Но это еще не скоро.
— Тони, дорогой мой, знаешь, мне кажется, ты прав — смех действительно свят. И не только смех над чем-то священным. Смех, он ведь что-то вроде п-п-предохранительного вентиля, правда? Представь: в капитульном зале произносят нудную или чересчур серьезную речь, и кто-то не выдерживает — раздается смешок. Бог мой, вот потеха! Я и сам принимаюсь хихикать!
— Отец Джо, хотите, скажу, что мне в вас понравилось с первого взгляда? Вы единственный из священников рассмешили меня.
— Вот видишь? Надеюсь, я тебя и дальше не разочарую. Мы должны смеяться над священниками, и почаще. Когда задумаешься, понимаешь: смех — дело очень даже серьезное. В жизни хватает обмана и притворства, но когда мы смеемся над ними, нам на мгновение открывается истина. Думаю, это замечательно для всех.
Я вспомнил, что давным-давно, когда еще находился среди монашеской братии, так оно и было — они смеялись, улыбались, шутили, откалывали номера. Видно, даже в тишине капитульного зала они умели рассмешить друг друга.
— Мы ведь не представляем себе Господа смеющимся, правда? Но если Господь — счастье, Господь также должен быть и смехом. Помнишь чудесный отрывок из Майстера Экхарта, который ты однажды прочитал?
Я, хоть убей, не мог вспомнить, кто такой этот немец. Ведь прошло лет двадцать пять, если не больше.
А вот отец Джо помнил его дословно:
«Когда Бог улыбается душе, и душа в ответ улыбается Богу, тогда зарождаются образы Троицы. Когда Отец улыбается Сыну, а Сын в ответ улыбается Отцу, эта улыбка рождает удовольствие, удовольствие рождает
Приближался первый день эфира. Всех охватило настоящее исступление, паника, страх, все еще энергичнее сыпали проклятиями, ненавидели друг друга — словом, страсти накалились до небывалого предела. И это комедия? Я тем только и занимался, что всех успокаивал. Но какое там! Никто и не думал успокаиваться.
Шоу вышло в эфир. Сняли кукол топорно, к тому же они громыхали — их плохо установили. Казалось, монтажом занимался слепой без рук и ног. Мини-серии провисали. Звук был ни к черту. Рецензии вышли отвратительные. Возникли вопросы в Палате общин. Роялисты рвали и метали по поводу того эпизода, где королева высмеивает дешевые притязания Тэтчер. В эпизоде события традиционно приняли сторону королевы — элемента, паразитирующего по праву рождения, — ополчившейся на чокнутую дочку зеленщика. Но и это не помогло — роялистов возмущало, что главу королевской семьи превратили в кусок резины.
Однако признаки были налицо — шоу имеет все шансы превратиться в хит. Куклы стали новым измерением в телевидении. От них невозможно было оторвать глаз. Они уже сами по себе смешили. Не нужно было, следуя законам сериального жанра, раскрывать характеры персонажей — куклы, эти новостные образы, обладали мгновенной узнаваемостью. И, что самое замечательное, попадали в самое яблочко. Нам лишь оставалось сделать реплики покороче, научить кукол двигаться, завязать между ними отношения и все: «Вылитый портрет» набирал бы популярность со скоростью крылатой ракеты. Требовался месяц, ну три, но мы шли прямой дорогой к революции в телевизионной сатире.
Джон Клиз в тот вечер написал мне, что это наше шоу «как бы там оно ни называлось» получилось бесподобным. Некоторые персонажи и голоса показались ему слабоватыми, однако сценарий он хвалил; особенно ему понравились серии про «Экс-министерство финансов».
Утром после премьеры я взял письмо с собой, чтобы показать коллегам. Придя на работу, я тут же забыл о нем: уровень исступления, паники, страха и ненависти уже зашкаливал. Похоже, никто так и не увидел вчерашний прорыв, даже не поверил в возможность такового. Я понял, что больше не останусь в этой психушке. Борьба вступила в завершающую фазу.
— Ну что, дорогой мой, удалось тебе изменить мир?
— Нет, отец Джо. Ни на вот столько.
В конце семидесятых была пара моментов — по крайней мере, мне кажется, что в конце семидесятых и что моментов была пара, — когда я вдруг понимал, что чувство эйфории стало далеким воспоминанием, таким далеким, как кокаин, когда ты знаешь, что не ляжешь спать до самого полудня, когда восходящее солнце вспыхивает над всем Северным Манхэттеном, от Ист-Сайд до Уэст, превращая зиккураты Нью-Джерси в горящую бронзу, и городок Уихокен, этот халдейский Ур, вновь оживает… Однако квинтэссенция урбанистического пейзажа лишь еще больше повергла меня в депрессию.