Отец Джо
Шрифт:
Мистер Эстер советовал мне не ударяться в излишнюю религиозность — это лишь восстановит экзаменаторов против меня. Но я в любом случае не стремился попасть в Кембридж, так что отбросил всякую осторожность. Одну тему я связал с дантовым «Адом», разразившись страстным монологом насчет того, почему современные светские интерпретаторы «Божественной комедии» — например, Бенедетто Кроче, отбросивший в сторону дантовы «средневековые» верования в угоду его поэзии, — представляют основную идею произведения в совершенно неправильном ключе. Я доказывал, что «Ад» совершенно ясно и недвусмысленно проникнут средневековым пафосом, смысл которого в следующем: герои в
Вернувшись домой, я продолжил готовиться к главному событию года — экзаменам по выбранным предметам. Университетские экзамены остались в прошлом; мистер Эстер, добившись своего, угомонился; начались рождественские каникулы. Я наконец вздохнул с облегчением и устроился на почту — там как раз нужна была помощь с завалами поздравительных открыток.
Наш дом находился в стороне от моего обычного маршрута, так что письма я не увидел. Но однажды вечером, уже после Рождества, когда брел по нашей темной, слякотной дороге, увидел отца — его освещенный силуэт выделялся на фоне открытой двери заднего входа. Мама потом сказала, что так он ждал меня целую вечность, все стоял на пронизывающем холоде, чтобы первым сообщить новость.
Письмо пришло в маленьком, квадратной формы конверте; внутри оказался кремово-белый листок тонкого пергамента с рельефной надписью черным готическим шрифтом: колледж Сент-Джонз, Кембридж. В письме, текст которого был напечатан на очень старой машинке, с едва различимыми пляшущими буквами, говорилось о том, что мне полагается стипендия в размере девяноста фунтов ежегодно. Не бог весть что, особенно если сравнивать с полной стипендией, однако уже что-то.
Отец впервые крепко обнял меня. Вообще-то он, принадлежавший к старшему поколению, боялся спонтанного проявления чувств и сторонился физического контакта; даже когда я был маленьким, отец не обнимал меня. Мне непривычно было ощущать себя тесно прижатым к его раздобревшему телу, вдыхать порядком выветрившийся за день запах лосьона после бритья, но разве мог я не ответить? Отец дрожал от радости, он был вне себя от счастья, даже дар речи потерял. Я обнял его, и, кажется, он вдруг заметил — то, что происходит между нами, происходит впервые. Он отодвинул меня на расстояние вытянутых рук:
— Энтони, вот это да! Настоящий подарок к Рождеству!
Для отца письмо вобрало в себя столько всего: его собственный выбор стать художником, а не заняться «чем-нибудь полезным», его убежденность в правильности социализма, его востребованность в профессии, которая уже уходила, поскольку все памятники к тому времени установили, а нанесенные войной раны зализали. Он радовался искренне, взахлеб, как родитель радуется успеху своего ребенка. Ничего такого отец не сказал, но каждая клеточка его тела кричала об этом. Возможно, то мгновение было одним из самых счастливых в его жизни.
Ну, а в моей — одним из самых несчастных.
Что мне оставалось? Ведь я никак не мог принять стипендию. Однако сообщить об этом отцу не решался. Я бы разбил ему сердце. И все же в мысли о том, чтобы сказать отцу ложь во спасение или вообще ничего не сказать — тоже своего рода обман во спасение — ничего нового не было. Новым было то, что по прошествии нескольких дней меня
А если… нет? Я уж успел привыкнуть к тому, что ответы отца Джо полностью переворачивали мои представления о сути вопроса. Существовала большая степень вероятности того, что мой духовный отец тоже не идеален, особенно если узнает, какова цена вопроса для родного отца Я не мог рисковать. После трех долгих лет, после сомнений в себе и одиночества, после всех этих черных ночей, когда я так стремился попасть в Квэр и погрузиться в атмосферу общинного спокойствия… Нет, я не мог рисковать! Даже если риск совсем невелик.
Когда после каникул я пришел в школу, расстановка сил полностью изменилась. Теперь я стал старшим учеником, меня избрали школьным библиотекарем, капитаном сборной по плаванию и ветераном команды по легкой атлетике, не говоря уж о многочисленных почестях рангом ниже, к примеру, участии в школьных спектаклях. По статистическим данным школы я также оказался одним из наиболее успевающих учеников года. И уникальным в том плане, что среди других «ботаников» ни у кого не было столько спортивных достижений, а среди других «спортсменов» никто не добился таких успехов в учебе.
Предыдущий старший ученик получил приглашение из университета и должен был уехать еще до Рождества. Школа на несколько недель оставалась без старшего ученика. Меня отметили как кандидата на должность. Но я сказал, что мне это не интересно; я и в самом деле считал, что в одной только мысли сделаться «школьной держимордой» уже много мирской суеты.
Мистер Эстер думал иначе. Теперь я был его звездным учеником, его чемпионом, а он решил стать моим академическим тренером, обмахивая меня в перерыве между очередным раундом схоластического поединка. Мистер Эстер долго уламывал директора Марша, чтобы тот назначил старшим учеником меня.
Марш сделал свой выбор не сразу. Он назначил собеседование нескольким кандидатам.
Я шел первым; по словам мистера Эстера, остальные собеседования были чистой воды формальностью — чтобы никого не обидеть. И вот я вошел в роскошный кабинет Марша. Директор был не только плечистым и подтянутым служакой, прошедшим войну на военно-морском флоте, но и отличался солидной подготовкой в классических науках. По-военному резкий и туповатый, да еще и страсть какой образованный. «Блестящее» сочетание, что и говорить.
Собеседование проходило следующим образом:
— Ну, Хендра, заходи. Можешь не садиться — долго не задержу. Я в курсе — впрочем, уверен, и для тебя это не новость, — что ты у нас самый подходящий кандидат на старшего ученика. Круглый отличник, а именно таким мы и хотим видеть старшего ученика. Не могу не отметить — твой выход из военного корпуса не повлек за собой никаких неприятных последствий. А это, Хендра, явный признак зрелости, да. Однако я бы и не подумал назначить тебя старшим учеником. Почему? Да потому что ты папист. Старший ученик христианской школы никак не может быть папистом. Ты ведь не будешь посещать службы, тем самым подавая дурной пример другим ученикам и оскорбляя чувства многих родителей. А уж наши бывшие старшие ученики попросту придут в ярость. Такие вот дела. Уверен, ты меня понимаешь.