Отец Джо

Хендра Тони

Утром я был на исповеди, где каялся в своих недавних плотских одержимостях, и отец Джо конечно же не определил мне наказанье, хотя наказывал он обычно нестрого. Я было решил, что чист и кары удастся избежать.

— Вот тебе мой наказ — вечером отправляйся куда-нибудь с хорошенькой девушкой.

— Что?! Я же готовлюсь стать монахом!

— Тогда считай, что это одно из подготовительных заданий. Не бери пример с нас, стариков, не отказывайся от того, чего никогда не имел.

— Это все из-за моей влюбленности в статую?

— Потанцуй с девушкой… в общем, развлекитесь.

— Только потанцевать?

— Ну, и поцелуй на прощанье.

—

Мне что, обязательно делать это?

— Послушание, дорогой мой, послушание. Первая заповедь в уставе святого Бенедикта.

Я не был знаком с хорошенькими девушками. Я даже не был знаком с дурнушками. Я вообще не водил знакомство с женским полом. Мама на какие только хитрости ни пускалась, чтобы отвратить меня от моего монашеского призвания. В качестве нянь для младших детей она нанимала достигших брачного возраста девиц, а сама с отцом уходила из дома. Беседы с такими девицами у меня не клеились. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, для чего родители брали нянь в семью с нескладным семнадцатилетним парнем. Неужели в обязанности этих нянь входило нянчиться со мной?

Недалеко от нас жили наши родственники, среди которых хватало двоюродных и троюродных сестер; одна из них отличалась симпатичной внешностью. Родственники часто устраивали вечеринки для младшего поколения, на которых присутствовал весь выводок племянниц. Мне неизменно передавали приглашение, а я неизменно отказывался. Но когда приглашение пришло в очередной раз, я, следуя монастырскому предписанию, принял его.

Что тут случилось с матерью! На какие траты она пошла, чтобы только я выглядел прилично. Даже наказала отцу подвезти меня. Ее прямо лихорадило. Когда дело касалось меня, морганатический брак не был помехой. Они с отцом собирались в спальне, и я услышал мамин громкий шепот:

— Ну, пошли дела на поправку!

Во время танца ее сестра, мать моей двоюродной сестры, громко шепнула матери:

— Ну, пошли дела на поправку!

На следующий день остальные сестры моей матери перезванивались друг с другом и громко шептали:

— Ну, пошли дела на поправку!

Так же, как и я, моя симпатичная кузина и слышать не желала о супружеском хомуте. И вообще, я признался, что действую в соответствии с особыми распоряжениями монастырского начальства. Она как добрая католичка восприняла это с восторгом.

— Ну надо же! Впервые оказываюсь чьим-то наказанием!

Она забросала меня вопросами о монастыре; мы немного выпили. Она научила меня танцевать рок-н-ролл, сначала под Билла Хейли, затем — под песню, в которой хором пели:

«Поздно уже и нам пора домой Поздно уже и нам пора домой Поздно уже и нам пора домой».

Отличное «свидание» — решили мы. На этом все и закончилось.

Осенью 1958-го пошел второй год моей учебы в старших классах, соответствовавший двенадцатому классу американской школы. Класс был выпускным В конце года мне должно было исполниться восемнадцать.

Учить приходилось очень много. Под конец надо было сдавать экзамены по выбранным предметам, а уж из оценок становилось ясно, поступаешь ли ты в университет и если поступаешь, то в какой именно. Многие также сдавали и экзамены повышенной сложности — на стипендию, которая позволяла выбрать более престижный университет. Подготовка сразу

к обоим экзаменам изнуряла. Были еще и вступительные экзамены в Оксфорд и Кембридж, но это считалось уже высшим пилотажем, для горстки избранных.

Я обещал отцу, что закончу школу. И собирался сдержать обещание, полагая, что в моем случае это означает сдачу экзаменов по предметам и на стипендию. После я намерен был подать прошение о вступлении в общину Квэра, уверенный, что при моем усердном труде, стойкости и медленном, но верном духовном прогрессе отец Джо даст согласие.

Если вдруг в какой-то момент община решит, что мне необходимо поступить в университет, у меня будет отсрочка в три года, как раз для принятия вечных обетов — так я понимал Устав святого Бенедикта.

В последний год английский у нас вел строгий до ужаса мистер Эстер. Насчет меня мистер Эстер высказывался в том плане, что я, мол, его лучший ученик, однако на уроках гонял по материалу нещадно, а мои контрольные сплошь пестрели красным. «Это для твоей же пользы», — приговаривал мистер Эстер; когда он говорил, усы над тонкими серыми губами топорщились.

Некоторые из моих одноклассников осмеливались отпускать шуточки насчет его фамилии — одно время она была весьма популярной в качестве женского имени, — но только за глаза. Мистер Эстер всегда ходил в безупречных, застегнутых до последней пуговицы костюмах и был поборником жесткой дисциплины. Когда он распространялся о своих литературных пристрастиях или неприязнях, он говорил хотя и эмоционально, но все с той же холодностью, каждое его высказывание было проникнуто меланхолией, как будто лишь чувство долга заставляло его идти по этой опасной дорожке, выбранной когда-то на перекрестках жизненных путей.

И вдруг ни с того ни с сего мистер Эстер советует мне не терять времени и сдавать вступительные в Оксфорд и Кембридж. Я заартачился — мне совсем не хотелось делать это только для того, чтобы «попрактиковаться». Но назвать истинную причину своего нежелания поступать в университет я не мог. Однако мистер Эстер действовал на меня устрашающе, и я поддался, решив про себя, что все равно шансы мои равны нулю.

Однажды погожим ноябрьским днем мы с отцом на нашей недавно приобретенной развалюхе отправились в Кембридж. В Кембридже отец чувствовал себя не в своей тарелке — в его глазах университет представлял собой не только частные колледжи и привилегированную аристократию, но и оплот той самой верхушки арбитров от культуры, с чьим крайним снобизмом ему приходилось сталкиваться всю жизнь.

Мне же, как ни странно, старая часть Кембриджа показалась знакомой, я оказался в дружественной обстановке — большинство старых колледжей занимали бывшие монастырские постройки либо изначально проектировались в монастырском духе. Меня разместили в колледже Куинз, в комнате, похожей на келью — правда, правда! — и находившейся над закрытым двориком; я сидел под сводчатым потолком в своем пальто с капюшоном, шептал молитвы и чувствовал себя как дома.

По большинству экзаменационных вопросов предполагалось написать эссе. Темы оказались пространными — можно было писать про что угодно. За два дня я накропал несколько сотен слов по каждой теме; я испытывал полную отстраненность от окружавших меня толп потеющих и трясущихся от страха гениев со всех уголков Британии. Каждый из них жутко переживал за экзаменационные оценки, которые могли стать пропуском в блистательное будущее. Я же плевал на эти оценки с высокой колокольни.