Отец Джо
Шрифт:
Все, что накопилось во мне за последние сутки, хлынуло потоками слез. В перерывах между всхлипами и рыданиями я пытался рассказать, что потерял веру, впал в отчаяние, совершил непростительный грех. Но вскоре горечь сменилась огромным облегчением — отец Джо оказался не персонажем из мультфильма и не клоуном-святошей в черной рясе, а огромной скалой, тихой гаванью, укрывающим крылом, моим отцом Джо.
Все это время он только слушал Он даже не попытался успокоить меня, остудить жар безумного ребенка, в чьей безумной жизни произошел новый поворот. Он не попробовал объяснить, почему я испытывал такие чувства, почему то, что казалось мне катастрофой, на самом деле было явлением нормальным, обычным для подростка, что всему виной гормоны, бушующие во мне.
Он воспринял мою ситуацию так, как воспринял ее я сам — со всей серьезностью. На следующий день он мог отреагировать и иначе — доходчиво объяснить мне все, что со мной произошло. Но не в тот вечер. В тот вечер перед отцом Джо был лишь отчаявшийся мальчик, на хлипкой дощечке пересекающий холодную, бессмысленную вселенную, мальчик, который, пребывая в кошмаре наяву, проехал добрую часть Англии с твердой убежденностью в том, что виноват.
После того как я выплакался и сидел, устало всхлипывая и полный благодарности, отец Джо сказал:
— Тони, дорогой мой, нет такого греха, который нельзя было бы простить. Господь прощает все и вся.
Он настоял на том, чтобы я снял куртку, ботинки и лег. Когда я уже улегся, он сел на край кровати, подтянул одеяло к моему подбородку и положил свою теплую руку мне на лоб. Та мягкая сила, которая перетекла в меня во время моей первой встречи с отцом Джо, теперь заструилась по телу, заполняя холодные, пустые уголки. Не знаю, как долго он сидел так — может, две минуты, а может, и два часа. Покой пушистым снежным покрывалом окутал меня. Ужас мало-помалу отступил — далеко в открытое море. Темных орд нигде не было видно. И я забылся сладким сном.
Глава восьмая
— Нет, дорогой мой, то была не Темная ночь души.
Следующим утром мы сидели на бревне на нашем мысе у моря. А в Сент-Олбанс в это время мои одноклассники швырялись ручками и тетрадками за прямой спиной чопорного француза Гарнье. Несколько дней назад я начал читать стихотворения святого Хуана де ла Круса. Дело оказалось рискованным, но я надеялся, что мучительный процесс окупится сторицей и я войду в большую лигу — самый молодой новобранец в зале славы мистиков.
— Темная ночь души приходит только после долгих лет послушания и созерцания. Это заключительная ступень, последнее испытание души перед тем, как та обретает полное единение с Господом.
— А у вас была Темная ночь души?
— Нет, дорогой мой, меня еще не удостоили такой милостью.
Проснулся я гораздо позже общины. После крепкого сна стало спокойнее, только во всем теле ощущалась какая-то тупая боль, как будто ночью меня в срочном порядке оперировали. Я не сразу осознал, почему нахожусь в аббатстве, но постепенно вернулись воспоминания: авария, боль, чудесный доктор, собравший меня по частям… Сильно покалеченный, я все же буду жить.
— Дорогой мой, ты влюбился в Господа, и вот романтика отношений подошла к концу. Знаешь, со всеми нами такое случается.
— И что, я никогда больше не прикоснусь к свету и вере?
— Придет время, и ты прикоснешься к гораздо большему, чем свет и вера.
— Значит, мои ощущения — не то?
— Ощущения — великий дар, но они обманчивы, нельзя жить только ими. Они загоняют нас в самих себя. «Что именно я хочу?» «Что именно я чувствую?» «Что именно мне нужно?» Мужчина и женщина в какой-то момент идут дальше ощущений, правда? Вот где начинается настоящая любовь. Любовь по отношению к другому. Радость от того, что этот другой существует. Восторг от того, что он совсем не такой, как ты, да и ты не такой, как он. Вот ты говорил о т-т-тюрьме, в которую заключен… это ты верно подметил. Любовь освобождает человека из т-т-тюрьмы. Понимаешь?
Пока я стирал в комнате свои единственные
Во время нашей уже вошедшей в привычку прогулки отец Джо сказал, что сейчас поспрашивает меня кое о чем. Он заставил рассказать обо всех моих битвах по порядку и подробно разбирал каждую, опровергая мое утверждение о потерянной вере. В частности, мои метания в отношении непростительного греха говорили о том, что я все так же верю в Господа, иначе с чего мне беспокоиться о прощении? И напротив, это также означает, что я все еще верю в прощение грехов. Терзания по поводу греха самоубийства доказывали, что я все еще верю в существование проклятия и, следовательно, жизни после смерти. А так как я не бросился за ответами к атеисту, но поспешил в католический монастырь, я наверняка еще верю в учение Церкви, хотя бы немного. А это уже половина апостольского символа веры.
Передо мной предстал совершенно другой отец Джо — посуровевший, авторитарный, склонный к анализу и определениям преподаватель. Но ничего подобного я никогда не слышал от Бена.
— Ощущения, Тони, запирают нас в самих себе. Даже благотворительный поступок — если ты совершаешь его ради самой идеи благотворительности, прекрасной по сути своей — в конечном счете становится проявлением эгоизма. Мы делаем что-то не ради приятных ощущений, но с целью познать и полюбить другого. Так и твое романтическое увлечение. Ты можешь не чувствовать своей любви, но Господь все равно остается тем, кого ты любишь, твоим «другим».
— Я никак не могу свыкнуться с ощущением, что там никого нет.
— Он есть там, дорогой мой. И сейчас он здесь, с нами.
Я начал понимать, что, пребывая в своем мире, преисполненном ощущений безграничных возможностей, не подозревал о возможностях совершенно иного рода. Иной уровень веры, иное качество света, иная глубина уверенности.
— На днях отец аббат рассказывал мне о французском писателе Жан-Поле Сартре. Это который экзистенциалист. Уверен, такой начитанный молодой человек, как ты, слышал о нем. И одно высказывание этого писателя особенно запало мне в душу: L’enfer c’est les autres. [20] Как думаешь, может, он пошутил?
20
Ад — это другие (фр.).
— Вряд ли у экзистенциалистов было хорошо с чувством юмора.
— Мне кажется, все это ч-ч-чепуха. Разве может ад быть в других? Другие — это проявление Господа. Господь — это другие. Вот почему, чтобы полюбить кого-то, необходимо избавиться от своей самости. Именно эту самость мы и должны отбросить. Правильнее сказать: «Ад — это я сам». L’enfer c’est moi. [21]
— L’enfer c’est les Sartres. [22]
— Oui oui oui. [23] Хотя и un p-p-peu [24] несправедливо по отношению к остальным Сартрам!
21
Ад — это я (фр.).
22
Ад — это Сартры (фр.).
23
Да, да, да (фр.).
24
Немного (фр.).