Отец Джо
Шрифт:
Теперь церковь показалась мне уродливой, лишенной основательности, опасной. Что еще подстерегает меня внутри?
В действительности же — ничто. Это ничто мрачной тучей нависло над дарохранительницей. Ничто расселось на алтаре как на чемоданах с вещами, упакованных и готовых к отправке. Ничто торжествующе пялилось на меня со стропил, кафедры, скамей, алтарной ограды. Церковь сделалась пустой, серой и холодной.
Что со мной будет, к кому обратиться? К родителям? Бесполезно. Еще меньше толку от отца Смога, который как раз сейчас в своем доме приходского священника опрокидывает первый за вечер стакан виски. Бен и Лили уехали. Оставался только один
Конечно, мать с отцом с ума сойдут, но что делать? И вот я пошел обратно к остановке Там как раз стоял экспресс, направлявшийся в Сент-Олбанс Добрый знак До Лондона можно было доехать сравнительно быстро — электрички ходили часто. Денег мне хватало — как раз на дорогу. И я пустился в путь за помощью.
Но путешествие обернулось очередным кошмаром. Сомнения набросились с новой силой, они били уже прицельным огнем А вдруг отец Джо окажется не скалой, на которой я выстроил свою церковь, а мультяшным персонажем, полностью соответствующим своей внешности, клоуном-святошей в черной рясе? Каким мне увидится Квэр, когда я доберусь до него? Домом? Или вместилищем таких же клоунов?
Время ползло черепашьим шагом, каждый отрезок пути, когда-то заполненный радостными ощущениями, скрадывавшими ожидание, теперь все тянулся и тянулся. Похоже, мои недруги овладели и временем, научившись замедлять его до предела.
Один момент мне запомнился особенно. Я должен был сделать пересадку в Уэст-Энде; толпы театралов оттеснили меня на самый край платформы. К станции с шумом подъехал поезд. Центральные шпалы с желобом посередине извивались гигантской серебристой змеей.
Мне вспомнилось, как незадолго до того мама рассказывала, будто мой дед по отцовской линии совершил самоубийство. Я тогда ужаснулся — ведь дед попал в ад! Но кроме ужаса испытал любопытство: неужели можно дойти до такой крайности, когда не на что надеяться и единственный выход видится в добровольном уходе из жизни?
Теперь я понял. Я не сомневался, что нахожусь в точно таком же положении, как и дед, — сижу в камере без двери, откуда меня никто не вытащит. Самоубийство не было выходом, неся с собой проклятие, однако я и так уже совершил страшный грех — поддался отчаянию, так что теперь мне было все равно. По крайней мере, избавлюсь от терзаний умственных и физических…
Мать со злорадством невестки вспоминала о том, что свекровь всем говорила, будто бы дед, ее муж, свел счеты с жизнью, бросившись в метро под поезд. В то время как на самом деле он повесился в погребе. Согласно регламентированным до мельчайших деталей ценностям низшей прослойки среднего класса, к которой моя бабка принадлежала, расстаться с жизнью под колесами поезда было несравненно более изящным и благородным способом, чем вздернуть себя на веревке.
Для меня рассказ матери вдруг обрел смысл. Прыжок со стула в надежде, что веревка сделает свое дело, был чреват риском остаться в живых. Тут же только и надо было что упасть. Упал и готово: тело раздроблено и размазано до неузнаваемости, да еще через останки пропущено неимоверное количество вольт. Так, на всякий случай.
«Давай, падай! Обними эту серебристую змею! И все будет кончено. Давай! У тебя доля секунды в запасе! Решайся!»
Но я не решился. Не то чтобы совсем, просто долго колебался, и поезд медленно прошел мимо, а момент канул в теперь уже объяснимое прошлое. Новая пища для орд сомнений, на которую те набросились. Разве не вознамерился я совершить поступок,
Я втиснулся в битком набитый узкий и душный вагон; от близкого соприкосновения со смертью и проклятием я весь покрылся липким, холодным потом То был ад, и я все еще находился в нем.
Впервые я приехал в Квэр так поздно. Шел уже двенадцатый час, миновало несколько часов с момента вечернего богослужения. В кромешной тьме я топал по подъездной аллее; громадина монастыря чернела, неразличимая для страждущей утешения души. Место казалось совершенно безлюдным, населенным разве что привидениями; нигде никакого движения, только луна передвигалась между верхушками деревьев, едва различимая за плывущими облаками. И вот я, путник, постучался в освещенные лунным светом ворота.
Ответа не последовало. Я снова постучался. Тишина. Я не решался позвонить, так как понятия не имел, где раздастся звонок, у кого и как громко, но ведь я столько ехал, да к тому же потерял веру.
Как только я нажал на звонок, над моей головой открылось окошечко. И раздраженный голос трижды спросил: «Кто там?» Я узнал дряхлого монаха, который повстречался мне в первое посещение аббатства и которого я больше не видел Монах уставился сверху вниз на меня, глядевшего на него снизу вверх.
— Надо же, Тони! — воскликнул он, безмерно удивив меня. — Ты!
И исчез. Заскрипели болты, и монах появился, открывая огромную дверь гостевого дома.
— Входи, входи. Что-то случилось?
Я не мог ему все рассказать. Слишком многое пришлось бы объяснять, слишком много слов потратить.
— Пожалуйста, разрешите мне остаться на ночь.
Монах прищурился, глядя сквозь свои видавшие виды очки с недоуменным, но озабоченным видом; все его брюзжание куда-то делось.
— Конечно, оставайся. По-моему, в номере четвертом все готово. Если не возражаешь, я…
— А можно мне повидаться с отцом Джозефом?
Монах хотел было уже отказать, напомнив о позднем часе, но не отказал. Только чуть слышно вздохнул, столкнувшись с такой, прямо скажем, неортодоксальной просьбой. А еще подумал о том, что придется карабкаться по лестнице.
— Я сообщу ему.
Взобравшись по скрипучим ступенькам гостевого дома, пройдя по выкрашенному коричневой краской коридору до номера четвертого, я повалился на кровать. Я все еще вздрагивал и скрипел зубами, но это скорее по привычке — меня уже не атаковали, наступило затишье. Здесь орды уже не так хозяйничали. Прошло время — на мой взгляд, прилично, даже слишком, чтобы отец Джо пришел. Я не мог заснуть. Меня как будто контузило, но несмотря на порядочную измотанность, я, тем не менее, оставался начеку. Мне просто нельзя было заснуть.
Где-то вдалеке открылась дверь. Кто-то начал медленно взбираться по лестнице. Внутри у меня все так и ухнуло — старый монах! Сказать, что отец Джо не может прийти. Тогда мне придется вынести целую ночь. Я уже чувствовал, как в пространстве между мной и приближающимся монахом закопошились темные воинства. «О Господи!.. Они идут…»
— Тони, дорогой мой, ты спишь?
Передо мной возникло вытянутое лицо, которое все также подергивалось, а глаза за все теми же кое-как напяленными очками все также часто моргали. Вот только лицо это не улыбалось, а из-под торопливо надетой рясы торчал воротник старомодной ночной рубахи.