Отчаянный корпус
Шрифт:
— Твой кадет нынче произведен в офицеры. Надеюсь, что сие добавит ему искренности на завтрашнем представлении.
— Как?! — охнула Аннушка.
— Да, да… Завтра на публике вы дадите несколько сцен из читанной пиесы. Но к тебе, дитя мое, особая просьба: постарайся сыграть так натурально, чтобы рыдала не менее половины залы, а все старики наши более не сомневались в молодых женах.
Государыня смотрела по-прежнему ласково, но сердце девушки внезапно сжалось от недоброго предчувствия, и ей пришлось сделать особенно низкий поклон, чтобы скрыть испуганное лицо.
Дом
Хозяин был щедр и радушен. Богатств своих не таил, диковины выставлял наружу, кормил гостей с тарелок знаменитых севрских сервизов, строил для них двухметровые горки из золотых и серебряных сосудов, одевал слуг в причудливые костюмы, специально купленные в дальних землях. Во время своих знаменитых маскарадов проявлял много выдумки и сам проказил, как мальчишка. Однажды, нарядившись пастухом, провел по парадным залам стадо гусей, бесцеремонно тянувших шеи под дамские платья, другой раз изобразил себя персидским шахом, окруженным полуголыми красавицами. Уверяли, что такие представления выходят у него очень натурально, и злые острословы вкладывали в это вполне определенный смысл, ибо граф когда-то действительно пас гусей в родной станице, а позже на своей даче в Полюстрове содержал настоящий крепостной гарем.
На маскарадные балы в ожидании его очередных чудачеств съезжалось много гостей. Ныне, из-за слухов о приезде государыни, их число было особенно велико. Хозяин любезно встречал прибывающих на верхней площадке широкой мраморной лестницы под портретом императрицы, недавно собственноручно скопированным Левицким со своей ранней работы. Он был одет в костюм испанского гранда. В глаза бросались алмазные застежки и отменное золотое шитье широкого кафтана, удачно скрывающего добреющую графскую плоть, а потом уж замечались небрежно надетые чулки со складками и расстегнутые башмаки, должно быть, стеснявшие ему ноги. Рядом стоял наряженный шутом Храповицкий. Гранд говорил приличные слова, шут звенел бубенчиками на колпаке и говорил шутки, иногда довольно соленые. Приятели любили повеселиться.
Большинство гостей прибывало в своих костюмах и представлялось сообразно избранному наряду. Их сразу же отправляли к закусочным столам. Прочие препровождались в обширную костюмерную для переодевания. Удобная позиция позволяла хозяину наблюдать за вновь прибывающими и теми, кто занимался предварительной разминкой. Среди них его внимание давно уже привлекал прогуливавшийся между столами Шешковский, чей вид никого не вводил в заблуждение — с его приближением замолкали разговоры даже самого невинного содержания,
— Так вы, дядько, чи с глузду зъихалы? Я вас на службу до сэбэ нэ приймав. — Безбородко всегда так: коли замечал, что собеседник важничает, тут же переходил на малороссийский говор.
Шешковский совсем закатил глаза и прошелестел одними губами, что пришел по личному приглашению императрицы.
— Ничого нэ разумию! — изобразил граф полную озадаченность и повернулся к приятелю.
— Чего тут не понимать? Дядьку пригласили в чужие гости, — объяснил тот.
— Как же ему быть?
— Как ведут себя на чужом пиру.
— А-а! — догадался граф и хлопнул в ладоши. Тотчас же явился большой кубок. — Вот вам, сударь, штраф за нарушение порядка.
Шешковский стал было отнекиваться и опять ссылаться на важное государственное дело.
— Пий, бисов дид! — вышел из себя Безбородко и так топнул ногой, что на чулке появились новые складки.
— Вы, ваше сиятельство, его звиняйте, — заступился Храповицкий, наблюдая, как Шешковский цедит из кубка, — он в гишпанском не шибко силен.
Убедившись, что вино выпито, граф приказал отвести гостя в костюмерную и помочь подобрать приличный наряд. Храповицкий состроил уморительную рожу и потянул за собой враз захмелевшего старика. В костюмерной он резвился как дитя, ничем не напоминая ловкого царедворца, перебирал наряды и рассуждал вслух:
— Сия одежда палача нам не подходит, зане ваша нынешняя ничуть не хуже. И сей наряд дона Хуана, прелестника многих женщин, вам славы не добавит…
Старик, не вникая в смысл, согласно клонил голову. Только когда Храповицкий забраковал одежду римского гладиатора по причине, что не след выставлять напоказ старые подагрические ноги, он попытался возразить. Правда, не очень вразумительно. Наконец выбор остановился на костюме древнеримского поэта. Наряд состоял из белоснежной тоги, золоченой лиры и лаврового венка.
— Это очень удачный наряд, — говорил Храповицкий, суетясь вокруг Шешковского, — он чрево несытное ваше в складках глубоких припрячет, зеленью листьев лавровых плешку седую прикроет. Надобно лишь подбирати длинные полы одежды, дабы на них не ступити и не удариться оземь… Чувствуете, что глядя на ваш наряд, всяк становится пиитом. Жаль, что вам самому это свойство недоступно.
Шешковский не на шутку обиделся. Он уже начал оправляться от первого хмельного удара и обрел способность говорить.
— Ты — дурак! Тебя не было на свете, а я уже Тредь-як… як… ковскому свои вирши читывал. Я — ему, он — мне…
Храповицкий подпрыгнул от радости и потащил российского Овидия к Безбородко.
— Смею представить пиита нашего бала, гордым обличьем он римским собратам подобный, а изнутри — точный Тредь-як… яковский.
— Ваше сиятельство, явите милость отогнать от меня своего болтливого дурака, — попросил Шешковский, — тако бо сладость будет обретена, не токмо сердце, но душа спасена.