Отчаянный корпус
Шрифт:
— Нашему народу противны подобные аббревиации, как, впрочем, и то, что они означают. Нет, я не желаю переменять заведенный порядок и расширять ваши полномочия. Государство, где торжествует надзор и суровая кара, недостойно уважения других народов. Предпочитаю, чтобы о делах такого рода более говорилось, чем они бы имели место в действительности. Для остережения обывателей этого вполне достаточно.
Она немного помолчала, раздумывая, как бы поделикатнее проверить то, чего так боялся бравый казацкий генерал, и сказала:
— Ваше чрезмерное усилие в этом направлении порождает
— Врут! — воскликнул Шешковский и слегка покраснел. — Проявляют злостное покусительство на верного слугу престола. Как смею? Случается, приглашаю злоумышленников для отеческого наставления, но не более того. Да и какие у меня полномочия? Двадцать лет в одном чине пребываю-с.
Екатерина решила все обратить в шутку и посочувствовала:
— Мне ваша досада вполне понятна, ибо я в одном чине пребываю побольше вашего. Однако ежели это вас так заботит…
О, старик был не так прост. Другой бы пал на колени и залопотал от счастья, а Шешковский нет, махнул рукой и с притворным равнодушием сказал:
— Бог с ним, с чином, это я к слову. У таких, как я, один чин — быть верным псом вашего величества. Правда, положение верных псов разное: перед одними шляпы снимают, в других камни швыряют. И как не швырнуть, когда я единственный обер-секретарь и в какой ряд меня поставить, никто не знает.
— Вижу, что вы все-таки озабочены своим положением. Делу сему мы поможем и ряд для вас сыщем. Будете отныне называться министром, согласны?
А вот теперь Шешковскому выдержки не хватило, ноги сами собой подогнулись и глаза увлажнились.
— Достоин ли я сей милости по трудам своим? — прошептал он.
— Достоин, достоин. Адам Васильевич, подготовьте указ.
Тут даже осторожный Храповицкий не мог остаться в стороне и напомнил: ваше величество только что распорядились назначать на подобные должности не иначе как после проверки здоровья кандидатов. Но Екатерина проявила настойчивость: так давайте сразу проверим — и послала за мастером.
— Вы как себя чувствуете, Степан Иванович?
— Отменно-с, — ответствовал тот.
— В таком случае для вас не составит труда выдержать наше испытание. — Она подождала появления мастера Якова и приказала: — Сударь, в вашем аппаратусе появилась новая нужда. Проверьте его превосходительство на предмет годности к министерской должности. Что вы мнетесь? Какие трудности?
Тот набрался смелости и пояснил:
— Наш здравомер, извольте видеть, на разные членодвижения рассчитан и на разные должности: на фельдмаршала, обер-полицейского, даже на генерал-прокурора, а министр — это особая стать, тут не руками махать, а мозгой надо шевелить. Недаром говорят: министерская голова, — для нее другой настрой нужен.
— И много ли понадобиться времени?
— Месяца должно хватить.
Шешковскому, однако, очень хотелось стать министром, и он решительно заявил:
— Врет, бестия. Я, ваше величество, его давно знаю: мастер хороший, однако цену любит набивать. В два дня управится.
Тот попробовал было воспротивиться:
— Что вы, ваше превосходительство, в два дня никак не можно.
— Можно,
— Ну не спорьте! — прекратила полемику Екатерина. — Как будет готово, тогда и проверим.
Она отпустила стариков. Храповицкий не скрывал недовольного вида, и Екатерина поинтересовалась причиной.
— Вы слишком высоко оценили заслуги своего верного пса, — ответил тот, — боюсь, что теперь он начнет кусать всех без разбора.
— И вы верите всем этим разговорам?
— Не верил бы, кабы в молодости сам не пострадал. От него ни одному молодому человеку прохода нет, можете у кадета спросить, — и кивнул на ширму.
Екатерина всполошилась:
— Боже мой, я о нем совершенно забыла. Господин поручик, идите сюда. Вы все слышали?
Нащокин выбрался из своего заточения, которое вовсе не утомило его. Он был бодр и радостно воскликнул:
— Слышал все, но услышал только то, что свидетельствует о мудрости и добросердечии вашего величества.
Ответ пришелся по вкусу, императрица милостиво проговорила:
— Вы делаете слишком большую апологию моим качествам, но на добром слове спасибо. Сослужите-ка мне службу, найдите способ посетить господина Шешковского и получить от него отеческое наставление, о чем мне после лично доложите. Только никому ни слова, пусть это будет нашей маленькой тайной. — Она протянула руку для поцелуя и, когда тот удалился, воскликнула: — Какой ловкий юноша! Надеюсь, он благополучно разрешит наш спор.
— Если вернется целым и невредимым, — буркнул Храповицкий.
Екатерина возмутилась:
— Адам Васильевич, вы совершенно невозможны! Будьте снисходительны, Шешковский вам в отцы годится.
— В деды, ваше величество.
— Тем более. Вам бы давно сказать, я бы приняла меры. Всегда есть средство успокоить мужчину, когда он проявляет агрессию.
— Боюсь, что Шешковский для этого средства староват.
— Вы плохо знаете мужчин. Они во все годы склоняются к женской ласке и умиротворяются через нее. Шешковский ведь давно вдовствует?
— Как себя помню.
— Вот видите, очерствел душой. Мы его, пожалуй, женим на какой-нибудь девице, заодно ее пристроим — жених не беден.
— Девицу сыскать легко, а старик может заупрямиться, в его годы трудно менять привычки.
— Пустяки, я уговорю. Я это умею и сосватала уже не одну пару.
Екатерина задумалась. Если говорить об умиротворении, то женитьба может и в самом деле оказаться подходящим средством. Она это хорошо знала и потому любила устраивать судьбы людей из своего ближайшего окружения. Сколько счастливых браков состоялось с ее легкой руки! Случалось, разумеется, и по-другому, но тут уж не ее вина. Она давала верный начальный толчок, а если семейный возок уводило в сторону, то винить следовало седоков. Правда, в последнее время ей приходилось исполнять роль не свахи, а доброй бабушки, чем не прочь были злоупотребить некоторые хитрецы. Нынешний воспитанник Эстергази был бы славным мальчонкой, кабы постоянно не плакался о бедности своих родителей. Он явно фальшивит, напевая с чужого голоса, и издает естественные звуки лишь когда пукает. Слава богу, таких не очень много.