Отцеубийца
Шрифт:
– Нет, сыне, в Новгороде я не был. Зело далеко этот город – много дней конного пути. Не заводила меня судьба в такую даль.
– А в какой стороне он? – не унимался Роман.
– На севере, сыне, на севере. Боле ничего тебе сказать не могу, потому как сам не знаю, не ведаю.
На этом разговор прекратился. Роман, несмотря на то, что предстояло ему путешествовать в неизвестную даль, сборов не прекратил, напротив, принялся за них с еще большим усердием. Наконец все было готово. Дольше откладывать поход не имело смысла.
Однажды, рано утром, когда небо еще только начало светлеть от забрезжившего рассвета,
Роман решил идти лесом, не отдаляясь, тем не менее, от наезженной дороги. Более всего страшила его не дальность пути, а то, что придется ночевать в лесу совсем одному. Что ни говори, странник наш был еще совсем юн, а путешествие, которое он задумал, было бы не по силам и иному взрослому.
Все утро и весь день мальчик шел. Верно ли? Он не знал, да и не думал об этом. Тут ничего путного не надумаешь. Только пару раз странник сделал привал – грыз сухари, запивал хрустальной, ледяной водой из подвернувшихся ручейков и двигался дальше.
За весь день Роману не повстречалось ни одной живой души. Один раз он наткнулся на останки сгоревшей деревни. Пепелище было пусто – жители либо погибли все, либо укрылись в лесу. Кто-то из деревенских наверняка уцелел, поскольку Роман не увидел ни одного трупа, лишь над павшей скотиной кружили черные вороны – для них несчастье людское обернулось невиданным пиром.
Поспешив поскорее покинуть пепелище, Роман снова углубился в лес. И сделал это вовремя, поскольку почти сразу же сзади до него донесся топот копыт и уже знакомые выкрики на гортанном языке. Небольшой отряд татар промчался по пыльной дороге, еще более укрепив Романа в мысли, что путешествие его будет опасным и далеко не легким.
Тем временем начало смеркаться. Пора было искать место для ночлега. Вскоре Роман вышел на поляну, которую с трех сторон окружали огромные ели. Лучшего и придумать было нельзя. Разведя костер возле самой большой ели, – в чем, в чем, а в этом Роман был мастак, – отрок удобно устроился под ее хвойными лапами, высоко поднимающимися над землей, и попытался заснуть. Однако сон не шел к маленькому путнику. Всюду ему мерещилась опасность, звуки ночного леса пугали, то и дело виделись дикие звери, что притаились где-то рядом и только и ждут момента, чтоб напасть... Роман долго ворочался с боку на бок и сам не заметил, как задремал.
Долго спать ему, однако, не пришлось. Разбудили Романа странные звуки. Нет, вот это ему точно не мерещится! Ломится зверюга через бурелом, только веточки хрустят, вздыхает утробно, дышит громко, прерывисто...
Роман сел на своем ложе из листьев и весь обратился в слух. Костер совсем догорел, и ничего нельзя было разглядеть в густой, липкой темноте.
Звуки, издаваемые неизвестным зверюгой, тем временем становились все слышней, из чего отрок понял, что он приближается.
Первым намерением Романа было бежать – бежать без оглядки, как можно дальше от этого страшного, невидимого, а оттого кажущегося еще более жутким существа. Но, поразмыслив, он решил, что может только усугубить свою беду – ведь зверь в темноте видит намного лучше него, а потому Роман станет легкой добычей.
Поэтому мальчик решил-таки оставаться
Шаги и пыхтение делались все ближе... Роман вытащил нож и принялся ждать. Все чувства его обострились до предела, сердце глухо билось в груди, и его частые удары отдавались болью в висках.
Сопение и фырканье раздавались уже совсем рядом. Роман даже мог разглядеть в темноте слабый контур какого-то огромного животного. «Кто же это?» – пронеслось в мозгу отрока. «Что за зверюга такая? Ведь не кабан, не волк – неужто медведь?!» Мысль эта отозвалась похоронным звоном в душе отрока. Сладить с медведем, это Роман осознавал совершенно ясно, ему было бы не по силам. Но, тем не менее, он размахнулся и со всей силы ударил ножом, стараясь вогнать его как можно глубже.
Чудовищный зверь отшатнулся, издав громкое, полное боли и ужаса мычание, и помчался прочь, ломая ветви и оглашая окрестности обиженным ревом.
Роман, поняв, что опасность миновала, заполз обратно в свое убежище и свернулся калачиком на лиственном ложе. От пережитого страха и одиночества ему хотелось плакать навзрыд, как маленькому. Наревевшись от души, Роман почувствовал себя намного лучше, но уснуть уже так и не смог, и до рассвета таращился в темноту, ожидая нападения таинственных чудовищ.
Утром Роману довелось узнать, кто был его ночным гостем. Огромный черный бык пасся неподалеку. Еще недавно он принадлежал кому-то из жителей сгоревшей деревни, теперь же, никому не нужный, оказавшись на воле, не знал, что делать, и просто шатался по лесу.
Учуяв в свежем ночном воздухе знакомый запах человека, он пошел к нему навстречу, в надежде, что его так резко переменившаяся жизнь вновь пойдет по-старому, но вместо этого получил ощутимую рану в бок, хотя не опасную, но все же очень неприятную и приносящую постоянную, ноющую боль.
Роман, увидев, с кем ему пришлось сразиться ночью, разразился смехом. Правильно говорил деде Макар: «У страха глаза велики!» Отсмеявшись, мальчик собрался и зашагал дальше. Много ночей пришлось ему провести еще в лесу. Но более не испытывал Роман прежнего страха – помнил про несчастного быка.
Дорога, которой держался Роман и на которую он время от времени выходил, вела путника мимо сожженных, обезлюдевших деревень, мимо покинутых полей, на которых поспевала рожь. За все время не попалось Роману ни одной живой души. Лишь раз промелькнул вдалеке отряд татарских всадников на горячих конях.
Роман не знал даже, в каком направлении он движется, а шел отрок уже довольно долго. Уже давно кончились съестные припасы, захваченные с собой из дому, и теперь перебивался путник тем, что удавалось добыть в лесу. Грибы, ягоды да редкая дичь, которую удавалось Роману подстрелить из лука, утоляли его голод.
Роман начал задумываться над тем, как трудно придется ему, когда нагрянут холода. Порой отрок жалел о том, что так опрометчиво отправился в далекий путь один-одинешенек, и даже, в минуту слабости, хотел повернуть назад, но побоялся заблудиться, не сыскать обратной дороги, да и возвращаться ни с чем казалось ему обидным и позорным. Вот, молвят, ходил-ходил, а ничего не сыскал, только припасы подъел и сразу струсил!