Освободитель
Шрифт:
С самого утра по приказу Биорка к стенам Сада подтянули баллисты с запасами огненных снарядов. Сад решено было предать огню. Но перед этим растениям-хищникам, которых уже не первое столетие хозяева Владения подкармливали человечиной, следовало получить свою последнюю жертву. Собственных "кормильцев".
Руки соххоггоев были связаны за спиной. Нужно отдать им должное: и мужчина, и женщина держались достойно. Разговаривали только между собой. Оба были еще молоды: женщине не больше двадцати лет. Эрд даже предложил оставить ее в живых, но воспротивился Санти. Юноша заглянул в мысли хозяйки дворца, и
– Ее смерть, - сказал Санти, - бесценный подарок Жизни!
Казнь была закрытой. Оповестили лишь тех, без кого не обойтись. Только дикари превращают убийство в зрелище.
Стальные врата Сада раскрылись и пропустили своих хозяев. Через какое-то время за стеной послышался шум, и еще через минуту - короткий вскрик мужчины. И все.
– Они мертвы, - сказал Санти вагару.
– Жги, - скомандовал Биорк, и огненный поток обрушился на проклятое место.
Вмиг сгорела легкая паутинная сетка. Хруст, треск, скрежет за каменной стеной утонули в вое пламени.
Ни один снаряд, к удовольствию Биорка, не упал за пределами Сада Увеселений.
О казни было объявлено во всеуслышание, когда остыл пепел.
Что же до младенца, девочки четырех месяцев от роду, то ее вместе с кормилицей передали одному из купцов, привезших оружие. По распоряжению Биорка, ребенка следовало отправить на север, в Империю. Когда девочка вырастет, ни она сама, ни жители городка, где ей предстояло провести два десятка лет, ничего не будут знать о ее происхождении. Но Биорк обещал связаться со светлейшим Володом и ввести его в курс дела: на случай, если в ребенке со временем проявится кровожадная соххоггойская натура.
Первое Владение пало одиннадцатого дня третьего месяца весны, но в историю почему-то вошел не одиннадцатый, а четырнадцатый день, когда армия Санти, состоявшая теперь из тысячи с небольшим урнгриа Биорка, девяти сотен пехотинцев, полусотни гвардии, ста верховых лучников и трех сотен сопровождающих, двинулась на восток. Причем самого Санти с ними в тот день не было.
Глава третья
"В начале Ничто было. Затем - Великий Истинный. И сотворил соххоггоев. И Мир для них сотворил, чтобы жили. Но изшел из Ничто в Мир Осквернитель. И дал тогда Истинный Миру имя - Морок. А прежде другое имя было. А соххоггоев Истинный от Морока уберег - наизнанку вывернул, все лучшее, сокровенное внутрь упрятав, а снаружи лишь гладкое да безвкусное оставил. Для Осквернителя".
Надпись, сделанная на замковом камне вхолной арки дворцового сада Великого Ангана
– Нахожу, что Владение твое мало похоже на то, каким было оно во времена верного моего Спардухха.
Золотая Маска с пятнами голубой краски на скулах носила выражение разгневанного лица, но по губам, видневшимся в прорези, нельзя было сказать, гневается ли Великий Анган или удивляется.
– Ты находишь сие отвратительным?
– спросила Нассини и украдкой потрогала низ живота.
– Еще не знаю.
– Повелитель Конга хлебнул привезенного с собой напитка. Нефритовый кубок, из которого он пил, тоже принадлежал ему. И это естественно: Владыка Конга не пользуется посудой Нассини, но лишь своим кубком из благородного белого нефрита, камня, что лишает яд силы. Пусть в Великом
Взгляд жабьих глаз Великого Ангана, в длинных горизонтальных прорезях маски, лишен выражения. С бледного лица Нассини он перекочевывает на настороженные лица ее телохранителей.
– Странные у тебя воины!
– произнес Правитель Конга скрипучим фальцетом.
– Не думаю, что они служат мне хуже, чем твои - тебе, возлюбленный мой повелитель!
– Нассини уже много лет не разговаривала с другими соххоггоями, ни с кем, кроме Муггана. Ей было трудно улавливать суть слов, в которые облекались мысли Правителя Конга.
– Вот как? Но они не ненавидят тебя так, как должно.
– Должно? Разве Великий Истинный не дал нам свободу от всякого "должно"?
– Что есть "Великий"?
– Глаза Великого Ангана помутнели.
Нассини пододвинулась к нему поближе, так, чтобы ощутить тухловатое теплое дыхание, исходящее из приоткрытого рта.
Закованные с ног до головы в железо охранники Великого Ангана тоже придвинулись.
И телохранители Нассини, заметив это, в свою очередь, сделали шаг вперед.
Взгляд Великого Ангана вновь обрел остроту.
– Ты вожделеешь ко мне!
– произнес он обвиняющим тоном.
Нассини ответила ему откровенно похотливым взглядом.
– Отодвинься!
– неприязненно сказал Великий Анган.
– В тебе нет остроты.
– Ты убежден?
– Отправь прочь своих телохранителей, чтобы я мог убедиться!
– Нет!
– Нассини знала, что произойдет, если она останется без охраны. Такой исход не отвечал ее понятиям о наслаждении и искусстве.
"Туповат, - подумала она.
– Но хитер! Я добьюсь желаемого!"
"Недостаточно молода, чтобы радовать тело, и недостаточно зрела, чтобы потрясти чувства, - подумал Великий Анган.
– Можно было бы исправить сие, сняв с нее кожу, но она вряд ли согласится".
Великий Анган знал, что никто из его родичей не торопится прежде срока покинуть мир Морока, как бы ни поощряла традиция тягу к скорейшей смерти. Многим собственная смерть, даже организованная по личному вкусу, казалась неописуемо скучной. Впрочем, отправить своего родича в лоно Истинного любому из соххоггоев казалось весьма привлекательным и изысканным. Взять жизнь человека своей крови - совсем не то, что позабавиться с ничтожными. Разумеется, и приобретаемое богатство не казалось лишним.
– Я готова показать моему повелителю неизведанное!
– Глаза Нассини алчно вспыхнули.
– Все изведано мною в Мороке!
– высокомерно отозвался Правитель Конга.
– Нынче ж я проголодался!
Великий Анган встал. Он был очень высок и очень тучен. Такое среди соххоггоев, худощавых и малорослых, встречалось крайне редко. Живот его, затянутый в испещренную яркими цветными пятнами парчу, колыхался при ходьбе, как наполненный вином бурдюк. Но двигался Великий Анган легко.
– Пойдем, соххоггоя, выберем из твоих рабов одного - для трапезы!