Острые предметы
Шрифт:
– Так тебя это бесит до сих пор? Я думал, ты большая девочка.
Тишина. Шипение лимонного освежителя. Было еле слышно, как тикают большие серебряные часы на руке у Ричарда.
– Позволь доказать, что я могу еще на что-то сгодиться, – попросила я.
Старая привычка: мне вдруг отчаянно захотелось подчиниться, сделать ему приятное, чтобы снова ему понравиться. Прошлой ночью мне было так спокойно, всего несколько минут, до тех пор, пока Ричард, явившись на порог гостиничного номера, не нарушил этот покой. Мне хотелось ощутить его снова.
Я опустилась на колени и начала расстегивать ему брюки. На мгновение он положил руку мне на затылок. Потом вдруг грубо схватил
– Господи, Камилла, что ты делаешь? – Он ослабил хватку, поняв, что надавил слишком сильно, и поднял меня на ноги.
– Просто хочу, чтобы между нами все наладилось. – Я теребила пуговицу на его рубашке, не смея поднять глаза.
– Так ничего не наладится, Камилла, пойми. – Он сухо поцеловал меня в губы. – Запомни это, пока мы не зашли дальше. Точка.
И он попросил меня уйти.
Я худо-бедно проспала несколько быстролетных часов на заднем сиденье машины. Пытаться выспаться в таких условиях – все равно что стоять перед поездом, проносящимся мимо, и стараться прочесть вывеску, мелькающую между вагонами. Я проснулась липкой от пота и в дурном настроении. Купила в магазине «ФаСтоп» зубную щетку, пасту, а также лосьон и лак для волос – самые сильно пахнущие из всех, что смогла найти. Почистив зубы над раковиной на бензозаправке, я натерла лосьоном подмышки и промежность и хорошенько побрызгала лаком волосы. В результате за мной тянулся шлейф запахов пота, секса, клубники и алоэ.
Мне совсем не хотелось видеться с мамой, и, вместо того чтобы ехать домой, я решила поработать. Дурная идея: можно подумать, я буду дальше писать эту статью. Как будто теперь все это не полетит в тартарары. Вспомнилась Кейти Лейси, о которой мы недавно говорили с Джери Шилт, и я отправилась к ней. Она была в родительском совете обоих классов начальной школы, где учились Энн и Натали. Мама тоже раньше в нем состояла; эта деятельность была в почете, и ею могли заниматься только неработающие женщины. Состояла она в том, чтобы два раза в неделю приходить в классы помогать учителям организовывать уроки рисования, ручного труда, музыки, а по четвергам для девочек – уроки шитья. Во всяком случае, так было в мое время. Сейчас, возможно, шитье заменили на что-то более современное и подходящее как для девочек, так и для мальчиков – пользование компьютером или приготовление блюд в микроволновой печи.
Как и моя мама, Кейти жила на вершине большого холма. Я стала подниматься по узкой врезанной лестнице, по краям которой росли подсолнухи. На холме стояла катальпа, тонкая и элегантная, справа от нее, точно кавалер, – толстый тенистый дуб. Еще не было и десяти утра, а Кейти, стройная и смуглая, загорала на «вдовьей площадке» на крыше дома. Рядом работал вентилятор. Загорать, не чувствуя жары, – это прекрасно. Осталось придумать, как не схлопотать рак. Или хотя бы морщины. Кейти заметила меня, пока я поднималась, увидев, что на ее сочно-зеленом газоне маячит тень, портя вид, и приложила ко лбу руку козырьком, что бы с двенадцатиметровой высоты разглядеть, кто идет.
– Кто там? – крикнула она.
В школе она была натуральной пшеничной блондинкой, сейчас ее волосы, собранные в высокий хвост, были платиновыми с медным отливом.
– Кейти, привет! Это Камилла.
– Ками-и-и-и-илла! Ох господи! Сейчас спущусь.
Не ожидала, что Кейти так мне обрадуется, ведь в последний раз, когда мы с ней виделись на вечеринке у Энджи, она на меня накричала. Впрочем, ее гнев всегда исчезал так же быстро, как и появлялся, будто легкий ветерок.
Она подскочила к входной двери; ярко-голубые глаза на загорелом лице казались еще ярче.
Кейти набросила на плечи, поверх бикини, неоново-розовую майку – такие в конце восьмидесятых привозили с острова Южный Падре. Девочки, отдыхавшие там во время весенних каникул, подбирали их на пляже после конкурса мокрых маек, на память. Кейти обвила меня шоколадными руками и повела в дом.
Здесь кондиционера тоже не было, как и у моей мамы. Впрочем, один комнатный был, в большой спальне. Дети, значит, обходятся – парятся, но терпят. Впрочем, нельзя сказать, что их не баловали. Все восточное крыло дома выглядело как игровая комната – желтый пластмассовый дом, горка, стильная лошадь-качалка. Но похоже, что во все это никто никогда не играл. На стене большими буквами разных цветов написано: «Маккензи. Эмма». Ниже фотографии улыбающихся белокурых девочек, курносых, с прозрачными глазами – хорошенькие глупышки. Ни одного портрета крупным планом – на всех снимках видно, кто в чем одет. Розовый комбинезон в ромашках, красные платья с панталончиками в горошек, нарядные весенние шляпки, туфельки «Мэри Джейнз». Прелестные детки – воистину прелестные наряды. Вот и готов слоган для местного магазина детской одежды.
Кейти Лейси Бракер, казалось, вовсе не интересовало, зачем я приехала к ней домой этим утром пятницы. Она заговорила о книге, которую сейчас читает, биография какой-то знаменитости, а также о детских конкурсах красоты. Похоже, с тех пор как убили Джонбенет, они навеки опозорены. «Маккензи мечтает стать моделью». Что ж, она красива, как мать, так кто ж ее осудит? «Вот как? Камилла, спасибо, это очень мило с твоей стороны. Никогда не думала, что ты считаешь меня красивой». Да что ты, конечно считаю, не говори глупостей. «Выпьешь что-нибудь?» С удовольствием. «Только спиртного мы не держим». Ну что ты, я об этом и не думала. «Может, сладкого чая?» Обожаю сладкий чай, в Чикаго его не пьют. Как я соскучилась по региональным вкусностям! Видела бы ты, как там делают ветчину. Как хорошо дома!
Кейти принесла хрустальный кувшин с чаем. Странно: я ведь видела из гостиной, она доставала из холодильника другой кувшин, большой, литра на четыре. Рисуется. Впрочем, я ведь тоже не слишком с ней откровенна. Надушилась, чтобы скрыть свое естественное состояние под синтезированными ароматами растений. И не только алоэ и клубники – от плеча еще немного пахло лимонным освежителем воздуха.
– Чудесный чай, Кейти. Ей-богу, я могу пить сладкий чай на завтрак, обед и ужин.
– А как в Чикаго делают ветчину? – Она подогнула ноги под себя и наклонилась ко мне. Помню, в школьные годы, бывало, посмотрит таким же серьезным взглядом, словно заучивает код к сейфу.
Ветчину не ем с детства – с тех пор, как впервые пришла на свиноферму, чтобы ознакомиться с семейным бизнесом. И хотя в тот день скот не забивали, я потом ночами не могла заснуть – достаточно было увидеть сотни свиней в клетках, таких тесных, что им и развернуться было негде, и почувствовать эту вонь – сладкий запах горловой крови и дерьма. Снова вспомнилось, с каким интересом смотрела на эти клетки Эмма.
– В нее мало добавляют тростникового сахара.
– Хм… Кстати, о ветчине, может, угостить тебя сэндвичем или чем-то еще? Ветчина у меня с фермы твоей мамы, говядину брала у Диконов, курицу – у Ковеев. А индейку – на «Постной кухне».