Островитянин
Шрифт:
Смеемся. Весело, как и подобает людям с чистой совестью, полюбовно завершившим сделку. Намек на попойку должен предостеречь меня от желания передать посылку в РСХА: в этом случае доносу фон Кольвица будет дан ход и даже болгарский МИД не спасет меня от возмездия.
Тени в саду становятся все длиннее и длиннее, воздух свежеет, и с площади приплывает звон колоколов. Тропанезе механически крестится и смотрит на часы.
— Сейчас позовут к обеду.
— Я не приглашен.
— Значит, Дина ввела меня в заблуждение. А мне показалось, что в вашу честь готовится
Тропанезе в упор смотрит на меня.
— Хорошо быть богатым и позволять себе все. Синьора Ферраччи славится на весь Милан своими приемами. Еще бы! С такими средствами! Впрочем, что я говорю: адвокат Карлини уже ввел вас в курс дела?
Отвечаю прямым взглядом.
— Я коммерсант, а следовательно, нуждаюсь в лоцмане. Без надежного кормчего трудно плыть в море экономики.
— Это верно. Пойдемте? — Тропанезе пропускает меня вперед и, дав сделать шаг, добавляет: — Ради всего святого, будьте с моей Эрикой так же благоразумны, как в случае с лоцманом.
В голосе его я слышу одобрение.
...Обед и начало вечера проходят весело и сумбурно. Много вина и шуток. Альберто изощряется в остроумии, а Дина грустна. Отводит меня к окну и спрашивает, когда я вернусь.
— Я еще не уверен, что уеду...
— Альберто не сказал вам?
— Ни слова.
— Завтра утром. Кажется, из Генуи... Вы и вправду не знали?
— Клянусь вам.
— Узнаю Альберто: не может без сюрпризов.
Официально о времени отплытия мне сообщает Тропанезе. После обеда. Все обставляется, так, будто он и сам только недавно выяснил это, позвонив в Геную.
— А паспорт? А разрешение?
— Паспорт захватите по дороге; разрешение будет ждать в порту. Если вы не против, поедем машиной. Так удобнее.
Дина ласково держит меня под руку. Ей, по-моему, кажется, что я заслуживаю награды. При желании я мог бы попросить ее показать мне спальню. Вино и волнение усиливают готовность синьоры Ферраччи отплатить добром за добро.
Ровно в восемь Альберто встает из-за стола.
— Ты превзошла себя, дорогая. Суп из черепахи был неподражаем.
— Не я, мой повар!
— За здоровье путешествующих?
Прежде чем выпить, кланяюсь и благодарю:
— Поверьте, Альберто, такое не забывается!
— Пустое, — великодушничает Фожолли и любуется бокалом. — Сохрани вас господь в пути...
Дина провожает нас до самой ограды. Прижимается к моему плечу. Альберто открывает шествие, мы замыкаем, и поэтому Дина смело целует меня в губы.
— Я буду ждать...
Меня или Евангелие? Благоразумно воздержавшись от вопроса, возвращаю Дине поцелуй в качестве маленькой компенсации за несостоявшуюся экскурсию в спальню. Пусть ждет и надеется.
— Чао, Слави!
С этим и отбываю. По пути на несколько минут сворачиваем к отелю, грузим в багажник фибровое чудовище, и «фиат», с места развив сумасшедшую скорость, устремляется из Милана в Геную.
Меня клонит ко сну.
Сквозь полудрему слышу, как Тропанезе приказывает шоферу поторопиться. Тону в мягчайших кожаных подушках и блаженно думаю
6
От второго завтрака до ужина, с перерывом на обед, в кают-компании идет игра в шмен-де-фер. Счастье покинуло меня: получаю или мелочь, или баккара и потихоньку облегчаю бумажник от франков. Кредитки скапливаются у пожилого немца в полувоенной форме, мрачно мечущего банк.
— Еще? Даю!
— Прикупаю... Пять.
— Дамбле!
С нами играют экзальтированный француз неопределенного возраста и смуглый молодой итальянец, утверждающий, что в Париже его ждут не дождутся на Монпарнасе. Он эксперт по живописи новой школы, хотя причисляет Модильяни к художникам конца девятнадцатого века. Эти двое играют осторожно; набрав четыре или пять, не прикупают, а немцу, как назло, идут комбинации, близкие к девятке.
«Вольтерра» — вспомогательное судно итальянского королевского флота — жмется к берегу, к мелкой воде. Так безопаснее. Француз утверждает, что британские подводные лодки торпедируют в среднем каждый третий пароход, если, конечно, его не успевает потопить морская авиация. Месье Каншон работает инженером тулонских доков и говорит с полным знанием дела. После каждого его рассказа о сгинувших в пучине кораблях немец прикупает, не глядя в карты. Я сижу слева от него и вижу, что дважды он брал к восьмерке; но судьба есть судьба: выходит туз, и получалось девять.
Перед ужином выходим на палубу подышать воздухом. Вдоль борта, на крюках, развешаны спасательные круги и капковые пояса. На корме у зачехленной пушки хлопочут пожилые солдаты с зелеными от качки лицами. Им поручено мужественно отразить нападение воздушных и морских эскадр врага, но, по-моему, они больше надеются не на свой «эрликон», а на пробковые жилеты и близость берега. Немец, сутулясь, разглядывает героических защитников «Вольтерры» и хрустит суставами сцепленных пальцев. Качает головой.
— И это солдаты? Инвалидная команда.
В голосе у него горечь и обреченность. Крупный выигрыш доканал его. Судя по форме и кое-каким жаргонным словечкам, он военный строитель; мрачность же и тусклые глаза свидетельствуют, что из Марселя ему предстоит ускоренный марш на фронт.
Осторожно зондирую почву.
— В Берлин?
— Почему вы спрашиваете?
— Я еду туда и был бы рад иметь вас попутчиком.
Немец, как подхлестнутый, распрямляет плечи. В глазах такого штафирки, как я, носитель арийского духа должен при любых обстоятельствах выглядеть Зигфридом. Даже если предвкушение фронта вызывает сердечный спазм, а фатальное везение в картах согласно безошибочной офицерской примете предвещает досрочное прощание с жизнью.