Остров
Шрифт:
Хиссонер, похлопав Мейнарда по плечу, сказал:
– Путешествие окончено, приятель. Покойся, ешь, пей, веселись. – И обыденно добавил: – От Луки 12:19.
Виндзор подхватил:
– Безумный, в эту ночь душу твою возьмут у тебя. От Луки 12:20.
– Бог на небе, – ответил ему Хиссонер, – а ты на земле, поэтому слова твои да будут немного. Экклезиаст 5:1.
– Когда? – тупо спросил Мейнард.
– Завтра, – произнес Hay.
– День Господень, – кивнул Хиссонер. – Хороший день для того, чтобы умереть, ибо Он отдыхает и позаботится о том, чтобы ты был принят как положено.
– Как?
–
Но Мейнард пить не мог. Воспоминания о сложных, невозможных способах побега пронеслись у него в голове, и хотя он понимал, что надежды нет, ему не хотелось сознаваться в своем полном поражении, напившись до потери сознания, которое со смертью потеряется навсегда. Кроме всего прочего, они, в конце концов, были правы: смерть может быть и приключением, и нет смысла портить начало этого нового приключения.
Котел с ромом был вновь наполнен и подогрет, и пьянка возобновилась с таким усердием, как будто бы первый, кто достигнет бесчувствия, должен был получить золотую звезду.
Хиссонер открыл новую бутылку бренди, и, вернувшись с ней к своему дереву, шлепком разбудил подругу и с новой силой взялся за ее религиозное воспитание.
Виндзор улегся на спину и, посасывая виски из своей бутылки, стал задумчиво рассматривать звезды.
Бет наполнила глиняный горшок ромом и села на землю, время от времени потирая живот и улыбаясь. Она избегала смотреть на Мейнарда – не хотела, вероятно, замутнять счастливые мысли о своем будущем напоминанием о том, что у Мейнарда, который дал ей это будущее, своего будущего не было.
Hay не спешил пить и часто поглядывал во тьму.
– Ждешь кого-нибудь? – спросил Мейнард.
– Да. Завершающий момент удачного дня.
Спустя мгновение они услышали шаги на тропинке и увидели, как на поляну вышли двое мальчиков.
Мануэль шел первым. На нем была белая рубашка, чистые белые брюки, а на шее висела золотая монета на золотой цепи.
Юстин, следовавший за ним, был одет как наследный принц: бархатная двойка цвета лаванды, белые сатиновые бриджи, шелковые чулки и черные кожаные туфли с серебряными пряжками. За поясом кинжал с ручкой из слоновой кости. Он представлял собой идеальный образец человека какого-то отдаленного столетия, если не считать портупеи с кобурой под левой рукой.
Волосы Юстина были зачесаны назад и завязаны, к ним приколота косичка с ленточками. Манеры его отличались царственной уверенностью – он держал голову высоко поднятой и, пересекая поляну, не смотрел ни на кого, кроме Hay.
– Слушайте меня! – объявил Hay. Шум затих, слышались только звуки храпа, и в кустах кто-то облегчался.
– У меня был сын, и он умер, – объявил Hay. Он оказался пьянее, чем думал Мейнард; у него как будто отяжелела голова, и каждый раз, когда он ее слегка наклонял, он терял равновесие, и ему приходилось восстанавливать его, делая полшага вперед. – Я сделал бы своим вторым сыном этого, – он опустил руку на плечо Мануэля, – но в нем течет кровь и португальцев, и самбо и кучи других, поэтому если он и будет вождем, то лишь победив другого. Этого, – он вцепился другой рукой в плечо Юстина, – я
Хиссонер заявил из-под своего дерева:
– Одно поколение уходит, а другое приходит, но земля пребудет во веки.
– Хорошо сказано. – Hay достал из мешочка на шее золотую подвеску, по размеру больше той, что была на Мануэле, и повесил ее Юстину на шею.
На лице Юстина появилась легкая снисходительная улыбка, типа “noblesse oblige” [13] .
“Ты несносный маленький придурок”, подумал Мейнард, еле сдерживаясь, чтобы не вскочить и не дать своему ребенку по зубам, – это было бы его последним, смертельным актом.
13
Положение обязывает (франц.).
– Итак, пришло время, – сказал Hay, беря Юстина под руку, – стать мужчиной. – Он повел мальчика между полусонными телами, останавливаясь то там, то тут, чтобы посмотреть в лицо, чтобы щипнуть ляжку. – Вот, – сказал он наконец, и тычком ноги разбудил шлюху. – Вставай, леди. Есть работа.
Шлюха зашевелилась и кашлянула.
– Забери этого парня и научи его пользоваться своим оружием.
Фыркая, плюясь и бурча, шлюха с трудом встала на ноги.
– Я буду поживей, если высплюсь.
– А я говорю, будь поживей сейчас.
Шлюха взяла Юстина за руку.
– Пошли, мальчик.
– Когда я в следующий раз его увижу, надеюсь, он будет уже не мальчиком, – пригрозил Hay. Он повернулся к Мануэлю. – Иди с ними. Эта свинья может заснуть еще до того, как выполнит свою обязанность.
Проходя мимо Мейнарда, Мануэль взглянул в его сторону, и в этом взгляде Мейнард прочитал твердую решимость – не допустить, чтобы Юстин когда-либо достиг того возраста, когда он сможет взять на себя бразды правления.
Один за другим они заснули. Сначала Бет, которая погрузилась в забытье, осушив до последней капли свой глиняный горшок. Затем Виндзор; бутылка выскользнула из его руки и побулькивала у него на груди. Хиссонер, разбирая положение о Царствии небесном, продолжил его храпом. И, наконец. Hay, который собирался укрыться в своей хижине, но не смог этого сделать, так что ноги его остались торчать снаружи.
Мейнард прислушивался, стремясь уловить хоть какие-то признаки бодрствования, но все спали.
Он был один, и свободен. Он мог уйти с поляны, отправиться в бухту, взять лодку и уплыть. Нет. Там будет охрана. Что-то не так; все оказывалось слишком просто. Может быть, они хотели, чтобы он уплыл; может быть, они думали – проявляя о нем какую-то извращенную заботу – что позволить ему уплыть и утонуть было бы вполне милосердно. В конце концов, они говорили, что он сам может выбрать, как умереть. Они не пойдут на риск – ведь он может и остаться в живых. Так уже было. Виндзор ведь выжил.