Остров
Шрифт:
Может быть, хоть одна из них все еще жива...
Если бы мне довелось выбирать, кто именно, интересно, на ком бы я остановил свой выбор? Боюсь, не на Конни: слишком стервозная. К тому же далеко не такая привлекательная, как ее мать или сестра. Конни – недурна собой, но те, другие, – просто красавицы.
Значит, выбирать надо между Билли и Кимберли.
Нет, у меня просто язык бы не повернулся выбрать из них ту, которая должна умереть. Так что лучше сформулируем вопрос следующим образом: с кем из них я предпочел бы остаться и жить здесь до нашего спасения?
(Если нас вообще
Кимберли или Билли?
Непростой выбор.
Иногда Кимберли ведет себя крайне опрометчиво, бывает жесткой и даже жестокой, к тому же она привыкла верховодить. Наверняка ей захочется руководить и мною. Что, впрочем, может быть, не так уж и плохо.
Билли более добродушная и благоразумная Она нежная, жизнерадостная и сострадательная и не будет держать меня под каблуком. Мы станем большими друзьями. Да мы уже, – вернее, были – хорошими друзьями. По-моему.
Очевидно, разумнее всего выбрать Билли. Нам будет хорошо вместе. Да и заниматься с ней любовью было бы невероятно здорово. У нее восхитительное тело, она догадывается об этом и, вероятно, с удовольствием воспользуется возможностью поделиться им со мной.
Хотя я отдал бы все на свете всего за один раз с Кимберли.
Серьезно? А как насчет этого одного раза хоть с кем-нибудь?
Неудачникам выбирать не приходится.
Кстати, о неудачниках. В сторону эти детские игры – надо идти искать Кимберли, Билли и Конни.
Еще не время. Я не могу отправиться на поиски до тех пор, пока не наверстал упущенного в своем дневнике. Как знать, быть может, только благодаря ему кто-нибудь узнает о том, что здесь случилось.
И это оправдывает мою задержку.
К тому же заполнение дневника помогает мне вспоминать их. Я описываю, что они делали, что говорили, в чем были одеты и как выглядели, – и они словно снова рядом.
Всякий раз, когда я беру в руки тетрадь и ручку, мои женщины вновь приходят ко мне.
Ага, еще вот какая мысль! Может быть, не останавливаться. А когда опишу все, что произошло, просто начать выдумывать. Ради самого процесса.
Мой дневник мог бы превратиться в литературный эквивалент Винчестерского замка. Я просто пишу – как бы пристраиваю новые комнаты для своих фантазий.
Мысль неплохая, но вот только бумаги мизер. Когда испишу всю бумагу, начну кропать на песке. “Здесь покоится тот, чье имя увековечено на песке”. Кажется, это была чья-то эпитафия. Китса? Но что-то я далеко уклонился и стал заговариваться. Наверное, слишком устал и попал во власть чересчур мрачных мыслей, так что вряд ли из-под моего пера сейчас появится что-нибудь путевое. К тому же уже слишком темно.
Еще немного, и я заканчиваю на сегодня. Завтра совсем не поздно будет дописать все, что я помню о том, как нас сделали. Тогда писать будет больше не о чем, и придется искать себе другое занятие.
Может, начинать лазить по стенам??? Только где эти стены? О Боже!
Неужели они все-таки мертвы? А если нет, что,
Ночное путешествие
Это следующий день.
Прошлой ночью я осмелел. Или, если точнее, просто отчаялся.
Так что эта глава будет все же не о нашем последнем поединке.
И меня это радует. Потому что я не особо настроен на решение подобной задачи. Я, разумеется, напишу об этом, но только не сейчас.
Вместо этого, глава расскажет о том, что случилось прошедшей ночью.
С наступлением темноты я поднялся вверх по ручью, чтобы взглянуть на место преступления.
Все началось как стремление преодолеть в себе ощущение никчемности. Я наконец решился на действия. Да еще какие: пойти ночью в джунгли, вернуться к тем местам, с которыми были связаны столь ужасные воспоминания, посмотреть в лицо фактам, попытаться найти ответы.
Может, найду своих женщин живыми и спасу их.
Может, найду их тела.
Может, наткнусь на Уэзли и Тельму и перережу им глотки.
У меня была бритва.
Я был Рембо.
Я был им, пока пляж не остался за спиной. Но в тот самый момент, когда я вошел в ручей и меня окутала кромешная тьма ночных джунглей, разом поглотившая лунный свет, я перестал быть Рембо и превратился в мокрую курицу. Мне почти ничего не было видно, лишь несколько бледных пятен и беспорядочно разбросанных крапинок тусклого света, каким-то образом пробившегося сквозь кроны деревьев.
Соблазн вернуться был велик. Ведь в темноте, чего доброго, легко упасть и разбить физиономию.
Но я все же не повернул. Старался идти мелкими шажками, часто пригибаясь, чтобы, в случае чего, не так высоко было падать, и выставив обе руки вперед, чтобы успеть опереться на них при падении.
Так что двигался я крайне медленно.
Несколько раз я все-таки упал – посбивал ладони и колени, но больше ничего серьезного.
Часто останавливался передохнуть – выпрямлялся и потягивался, чтобы разработать напряженные мышцы. Затем вновь пригибался и продолжал свой путь. Но, несмотря на эти остановки, хождение враскорячку истощило мои силы, и у меня ныло все тело. Так что, в конце концов, я решил рискнуть и окончательно выпрямиться.
Идти в полный рост было намного приятнее.
Падать я не перестал, и падения были более болезненными, но я вроде как гордился собой. Так что больше не сгибался и даже ускорил шаг.
Иногда мне казалось, что вместе со мною ночными джунглями пробираются Билли, Кимберли и Конни. Просто я не мог их видеть, но они были рядом: впереди меня, позади, бок о бок со мной брели по ручью.
Иногда я чувствовал себя одиноко.
Хуже, чем просто одиноко. В подлинном одиночестве можно обрести тишину и покой. Самый худший вид одиночества – это не то состояние, когда ты совершенно один, а когда ты в обществе и это общество – невидимый незнакомец, реальный или воображаемый, подкрадывающийся к тебе в темноте. И некому тебе помочь. И некуда бежать. И все, что ты можешь, – это идти вперед и надеяться на лучшее.