Остров
Шрифт:
— А как это происходит в море, мы не знаем, никто этого не видел, — вмешался Хатчинсон. — Хотелось бы посмотреть на это.
— На сукцессию? — неожиданно для себя спросил Ганс, и оба биолога, замолчав, посмотрели на него с подозрением. Он и сам не мог понять, что это за странное слово всплыло у него в голове, но оно потянуло за собой другие, и он почувствовал даже легкое головокружение, как будто в голове у него всплывали и лопались пузырьки с забытыми словами. Он растерянно продолжил: — Ну да, смена одной экосистемы другой. Последовательность бентосных сообществ…
Хатчинсон
— Да вы все знаете, дружище! Приятно поговорить с понимающим человеком! — и попытался углубиться в детали, но Снедекор ухватил его за локоть и потащил в сторону со словами: “Дай же человеку выпить спокойно!” — так что Хатчинсон успел только настоять, чтобы им непременно встретиться наутро у Карла и продолжить беседу.
Карл улыбался, как взрослый, наблюдающий за детскими шалостями, хотя был в этой компании моложе всех. Этакий златокудрый греческий бог, подумал Ганс. Он вдруг понял, что знает довольно много про греческих богов, Гермеса, Ареса, Зевса, обрадовался и даже почувствовал нетерпение: скорее бы оказаться одному и с удовольствием и подробно начать вспоминать все эти чудесные истории. С ним творилось что-то странное, определенно.
— Что ж, — заметил Карл, когда гости отошли, — произвел ты впечатление. У меня на них серьезные виды, завтра расскажу.
— Расскажи сейчас! — попросил Ганс, допивая “Маргариту”, и тут же взял следующий бокал.
Карл охотно начал: эти двое собираются провести исследование, не на один год. Возможно, им дадут денег. Хочется им найти недавно затопленный корабль, каждую неделю погружаться к нему и наблюдать, как он потихоньку обрастает живностью.
— Я предложил им “Мэри Агнесс”, она затонула всего год назад. Можно будет с ними нырять, они будут платить, ну и оборудование у нас арендовать. Хорошая, интересная работа, и люди они занятные, — подытожил Карл. — Так что приходите завтра утром, пойдем на погружение! — Он тронул Ганса за плечо, опять улыбнулся и направился дальше, к очередной группе гостей.
Ганс стоял, задумавшись, посреди толпы — ему вдруг остро захотелось в море, в тишину и синеву. Он встряхнул головой и отправился обратно, посмотреть, что там делает Гретель.
В том углу уже собралась небольшая компания женщин, а посредине возвышался Джон, что-то красноречиво вещавший, огромный, толстый, с холеной рыжеватой бородой, с проседью, заметной даже в светлых волосах. Дамы, как обычно, поддразнивали его. Заметив Ганса, Джон помахал ему приветственно. Ганс поспешил на выручку к товарищу.
Дразнить Ганса было не так увлекательно — он отвечал слишком серьезно, не всегда включался в игру и совершенно не умел кокетничать. Так что дамы понемножку разбрелись по террасе, а мужчины взяли себе еще по коктейлю.
— До чего приставучие тетки, — шутливо пожаловался Джон. — Все им расскажи! Может, я собираюсь написать роман о своей жизни и получить Нобелевскую премию!
— И что ты с ней будешь делать? — заинтересовался Ганс. В голове уже немножко шумело, он наконец расслабился и с удовольствием отхлебывал “Хаммингбёрд” —
— Ну как! — воодушевился Джон. — Сначала построю большой дом на самом берегу.
— Будто тебе твоего не хватает, — резонно заметил Ганс.
У Джона в доме гости вечно разбредались и терялись, Саманта никогда не могла всех собрать к чаю.
— Ты не понимаешь. Сзади я построю дом поменьше, с окнами на все стороны. Студию, знаешь, с самым лучшим в мире светом. И там буду работать. И ни одну собаку к себе не пущу — сидите в большом доме, пейте, купайтесь в бассейне, а меня чтоб не трогали.
— Будто ты там усидишь, если все начнут пить, — усомнился Ганс.
— И опять ты ничего не понимаешь. Вот ты пишешь книгу, ты можешь работать ночью. Ночью даже лучше: Гретель твоя спит, не отвлекает, за окнами темно. А мне нужен свет. Ты знаешь, чем пишут картины?
— Красками?
— Черта лысого! Светом, светом и ничем иным. Ну ладно, не буду тебе излагать теорию, иди лучше последи, чтобы не увели твою ненаглядную. — И подтолкнул его в сторону гостиной. Там Гретель и вправду разговаривала с подтянутым, немолодым моряком в белоснежной форме.
Ганс вдруг опять заметил с удивлением, как легко и непринужденно она держится с явно незнакомым человеком. Он-то всегда был вначале неловок: ведь ничего же не знаешь о собеседнике, как начинать разговор? Потом уже, когда он сходился с человеком, было легко и говорить, и молчать, но первые минуты всегда были просто мукой. Гретель же как-то удивительно естественно, с первой фразы, находила тон, всякий раз немного разный, и люди уже через полчаса говорили с ней, как со старой доброй знакомой. Он задумался: отчего такая разница? Почему-то именно сегодня это его встревожило, и он даже почувствовал досаду.
Вот и сейчас моряк этот, которого Ганс совершенно точно видел первый раз в жизни, рассказывал что-то, изображая ладонью правой руки, видимо, какой-то маневр. Ганс прислушался — сквозь общий шум доносились только обрывки фраз: “…Тогда можно зайти круче к ветру, но теряешь в скорости… в этих широтах вообще можно закрепить парус и идти спать…” Потом Гретель что-то спросила, неслышное, моряк рассмеялся: “Нет, так никто не делает…” — и опять взялся что-то объяснять, поставив стакан и используя уже обе руки для изображения. Ганс отправился по кругу дальше, отхлебывая свой коктейль и ловя обрывки разговоров, — ему захотелось немножко отвлечься.
“…Разве это ураган! Вот в семьдесят третьем году — да вас тогда и на свете не было…”
“…Я выписала эту лозу из Испании, она переносит засуху, а вот от дождей виноград становится кислым…”
“…Ему сделали там операцию, выставили счет на полтора миллиона, а у правительства таких денег не было. Хорошо, голландцы помогли — вы же, говорят, наша бывшая колония…”
“…И он приплыл на этом корабле, иначе и быть не могло”.
Ганс вздрогнул и повернул голову. Мисс Джонсон сидела на белой кушетке и рассказывала что-то двум молоденьким девушкам, стоявшим рядом, видимо, сестрам. Ганс прислушался.